— Мам, хватит уже на наследстве сидеть. Перепиши на меня, а сама в нашу однушку переедешь, по-семейному решим, без юристов.
Людмила Григорьевна поставила половник на край кастрюли. Суп ещё не разлили. Дочь сидела за столом в её, Людмилы, трёхкомнатной квартире в центре Костромы, той самой, что родители оставили — задолго до Евгении, задолго до всего.
— У нас трое, мы вчетвером в однушке задыхаемся, — продолжила Евгения. — А тут три комнаты на одну тебя. Совесть-то есть?
Роман сидел рядом, утыкался в телефон. Изучал что-то важное в ленте. За весь разговор он не поднял головы ни разу — листал, листал, как будто там, на экране, решался вопрос поважнее материнской квартиры.
— До поликлиники от нашей близко, — добавила дочь. — Тебе в твоём возрасте удобно. А нам жить негде, понимаешь? Детям расти негде.
Людмила Григорьевна вытерла руки о фартук. Села напротив.
— Сколько ваша однушка стоит?
— Ну, миллиона три. Может, три двести. А что?
— А эта — шесть. Может, шесть с половиной. Это к слову, что «по-семейному».
Двушку родителей она помнила другой — потом был обмен с доплатой, в девяностые, отец тогда ещё работал на заводе. Трёшка в центре, кирпич, четвёртый этаж. Всё своё, всё до неё. Замуж она вышла позже, муж сюда так и не вписался — ушёл, оставив только фамилию в её паспорте да Евгению в коляске. Растила одна. На зарплату библиотекаря, на которую, как говорится, не пошикуешь.
— Мам, ты не считай. Мы ж родные. Я твоя дочь.
— Дочь, — повторила Людмила Григорьевна. — Да.
Евгения откинулась на стуле. Серьги в ушах качнулись, дешёвое серебро с зелёными вставками, «при параде» к матери приехала. Кофта с люрексовой нитью, нарядная, в гостях ведь.
— Ты пойми, я ж не чужому отдаю. Своим. А ты тут одна сидишь, кисляк разводишь. Машку вон в интернат пристроим, с математическим уклоном, ей там лучше будет, развитие. Двое останутся — уже легче.
Людмила Григорьевна замерла.
— Машу — в интернат?
— Ну а что? Способная девка, пусть учится. Дома толку. Я в её годы…
— Маше двенадцать.
— И что? Там пятидневка, на выходные забирать будем. Если захотим.
«Если захотим». Вот это «если» Людмила Григорьевна запомнила сразу. Маша — старшая. Тихая, в очках, читает запоем, в библиотеку к бабушке ходила с шести лет, сама книжки по алфавиту расставляла. Её, выходит, первой за дверь.
На столе — банка варенья без этикетки, трёхлитровая, дочь привезла «к чаю», хотя варила его Людмила же, прошлым августом. И печенье сухое в пакете, развесное, по акции брали. Гости пришли.
— Ром, ну скажи ты ей, — повернулась Евгения к мужу.
Роман поднял глаза от телефона на секунду.
— Лю-Людмила Григорьевна, вы подумайте просто. Без давления.
И снова в экран. Сказал — и спрятался. Двадцать секунд храбрости, потом обратно в ленту.
— Чего тут думать! — Евгения повысила голос. — Мать на старости должна детям помогать, а не за стены цепляться! Я тебя растить буду, между прочим, когда сляжешь! Кто ещё-то? Так имей совесть, отблагодари заранее!
— Заранее, — сказала Людмила Григорьевна.
— Да! По-человечески! А то развела тут — юристы, доли, считает она. Жмотничаешь над родной дочерью! Я ж не прошу подарить, я прошу переписать, разница есть?!
Разницы, по правде, никакой. Но Людмила Григорьевна этого не сказала. Она встала, прошла к комоду, выдвинула верхний ящик. Достала телефон — не свой кнопочный, а смартфон, который Маша ей настраивала, учила «листать пальцем».
— Ты чего? — насторожилась Евгения. — В опеку, что ли, звонить собралась? На родную дочь?
— Нет. Послушать кое-что хочу. Вместе.
Она нашла нужное. Месяц назад, в общем семейном чате, всплыло голосовое — Евгения отправила сестре, а ткнула не туда, в общую беседу. Висело там минуту, потом дочь удалила «у себя». Только у себя. Людмила Григорьевна к тому времени уже прослушала и сохранила. Не со зла. На всякий — как всё в жизни сохраняла: чеки, квитанции, справки.
Палец нажал на стрелочку. Звук она сделала на полную — слышит-то неважно, привыкла громко.
Из динамика — голос дочери. Бодрый, со смешком, не для чужих ушей:
«Да погоди ты. Мать загнётся — квартиру сразу продадим, поделим. А саму в дом престарелых сдадим, чё с ней церемониться. Главное — бумаги переписать, пока живая».
Тишина.
Печенье в пакете осело. Роман медленно отложил телефон на стол. Первый раз за весь обед — отложил совсем.
— Это… — Евгения открыла рот и закрыла. Беззвучно. — Это была шутка! Мам! Шутка же, мы с Алёнкой прикалывались!
— Шутка, — сказала Людмила Григорьевна. Ровно, как будто речь о погоде.
— Ну да! Ты что, голоса не понимаешь, что ли?! Юмор такой! Удали ты эту гадость, ну!
Людмила Григорьевна убрала телефон обратно в ящик. Задвинула.
— Не удалю.
Роман встал. Отодвинул стул, не глядя ни на жену, ни на тёщу, прошёл в прихожую и вышел на лестничную клетку. Покурить, наверное. Или просто — чтоб не быть тут. Дверь за ним щёлкнула тихо, виновато.
— Куда?! Ром! — крикнула вслед Евгения. — Вот так всегда, чуть что — в кусты!
— Сядь, — сказала Людмила Григорьевна.
И дочь, уже привставшая, села обратно. Не дойдя до двери.
— Полгода назад я была у нотариуса. Завещание оформила. Квартира — Маше. Внучке. По наследству, как меня не станет.
— Как Маше?! — Евгения вскинулась. — Я мать! Я наследница! Ты не имеешь…
— Имею. Квартира моя. Кому хочу — тому оставлю. Это закон, можешь у юристов спросить, которых ты не любишь.
— Да она ребёнок! Что она понимает!
— Понимает больше тебя. Она бабушку не в дом престарелых, она ко мне ночевать просится.
Евгения задохнулась. На щеках пошли красные пятна.
— Это я ещё оспорю! Я в суд!
— Оспаривай. А теперь слушай вторую часть. — Людмила Григорьевна сложила руки на столе. — Машу в интернат не отдашь. Останется дома. Если узнаю, что сдала — голосовое уйдёт в опеку. Там подробно: и про «загнётся», и про «сдадим», и про детей, которых лишней обузой считаешь. Поинтересуются, в какой семье трое растут.
— Ты… ты меня детей лишить хочешь?!
— Я хочу, чтобы Маша спала дома. Остальное — твоё дело.
Тишина в кухне стояла плотная. За стеной, в подъезде, чиркнула зажигалка.
— Мать называется, — прошипела Евгения, хватая сумку. — Родную дочь… да чтоб тебе…
— Ехать вам далеко, — сказала Людмила Григорьевна. — Возьмите варенье. Ваше же, привезли.
Дочь варенье не взяла. Загрохотала каблуками в коридоре, дёрнула дверь. Роман на площадке затушил сигарету, и они, не сказав друг другу ни слова, пошли вниз. Слышно было, как на этаж ниже Евгения уже выговаривала мужу — что-то про «а ты молчал», «мужик называется».
Людмила Григорьевна вернулась к плите. Суп так и не разлили. Она выключила конфорку.
Прошло три недели.
Позвонила Алёна, младшая сестра Евгении — та самая, кому голосовое и предназначалось. Мялась в трубке, потом сказала: Машу дома оставили. От интерната отказались, документы не понесли. «Женька злая ходит, на Ромку орёт каждый день, он на работе допоздна торчит, лишь бы домой не идти». Алёна вздохнула: «Ты, мам… вы извините за ту запись. Я ей тогда ещё сказала — не то говоришь».
Соседка с лестничной клетки, Нина Тимофеевна, у которой всё через стенку слышно, при встрече только покачала головой: «Я-то думала, у вас семья дружная. А оно вон как». Людмила Григорьевна пожала плечами. Дружная не дружная — Маша дома, и ладно.
В субботу вечером в дверь позвонили. Маша — с рюкзаком, в очках сползших на нос, ночевать приехала, как раньше. Сама, на автобусе.
— Бабуль, я с ночёвкой можно? Мама разрешила.
— Заходи.
Людмила Григорьевна поставила чайник. Достала из шкафчика банку малинового — своего, не того, что дочь возила. Насыпала в заварник, залила кипятком. Внучке — с малиной, как любит.
Кружку Маше поставила. Сахар придвинула.
