Липа не ездила в Москву сто пятьдесят тысяч лет. Вообще в поезде давно не ездила. Вокзалы у неё ассоциировались со змеящимися очередями, с толкотнёй и давкой у окошек касс. А тут племянница тюкнула пальцем в кнопку, зажужжала печатной машинкой — и купейный билет в кармане. Правда, место досталось только у туалета.
Липа немножко расстроилась. Двое суток — снующие туда-сюда пассажиры, лязг и хлопанье двери, стучание соска умывальника и педали унитаза за стеной, ароматы деревенского сортира, головная боль от табачного дыма. Её, росшую в деревенской глуши, и в молодые годы утомляла железная дорога.
Оказалось, за последние годы всё до неузнаваемости изменилось! Прозрачные бесшумные, сенсорные двери, изумрудная и рубиновая стрелочки попеременно загораются, подсказывая, свободны ли биотуалеты. И никто не ломится в кабинку в самый неподходящий момент и не тарахтит бешено дверной ручкой. И пахнет лимонным освежителем, щедро разматываются бумажные рулоны и полотенца, и капает розовое жидкое мыло, и есть душ. А в другом конце вагона — кулер и микроволновка, чтобы кушать горяченькое, а ещё везде кондиционеры! Хоть по всему свету путешествуй!
В вагоне ехало много пенсионерок, судя по разговорам — держащих путь на курорты и в санатории. В Липочкиной юности бабушки сидели по домам, а поезда были забиты молодёжью: торопилась на учёбу, в отпуска, на каникулы, на службу, на стройки за туманом и за шорохом тайги, и — чего скрывать - за шорохом купюр тоже.
Шумные, весёлые, открытые. Курение тайком в кулачок, центнеры выпитого «жигулёвского». Пустые бутылки проводница со звоном ссыпала в мешок: вторая зарплата. А ещё были полуночные песни под гитару, знакомства: записные книжки разбухали от адресов и телефонов. Были поцелуи и обжимания в тамбуре, и в предвкушении счастья бились и замирали девичьи сердечки.
Сейчас за всё время, что Липа стояла в коридоре, мимо прошли две мало примечательные девушки. Раньше про таких пели: «Но как вам не понятно, ребята, что красота лишь с виду приятна?» И дальше: «Не заменит внешность губ неярких нежность, маленького сердца — большая доброта. Преданность и верность не заменят внешность...»
Липа с грустью подумала, что заграница и Москва высасывают из провинции не только ресурсы, но и красоту, и молодость. Хотя ведь красота и молодость — тоже ресурс.
***
В купе ехал мальчик лет пяти, они с мамой занимали одну на двоих нижнюю полку. Он сразу протянул мягкую, липкую от сладкого ладошку: «Слава. А как зовут вас?» - «Липой меня кличут, золотце». Насупил бровки, потрогал коричневые, жёсткие, перевитые венами, как корнями, Липины руки:
- Вы - дерево?!
- Сла-авик, - простонала мама. - У тёти красивое старинное, забытое имя, сокращённое от… - она не могла вспомнить.
- Евлампия, - подсказала Липа. - В честь бабушки назвали.
- Час от часу не легче, - по-взрослому, подражая кому-то, всплеснул руками мальчик. - Так вы - тётя Лампа?
Шилопопому Славику было тесно в купе, и он расширял пространство за счёт отрезка коридора напротив открытой двери. Повиснув, раскачиваясь на поручне, прокричал: «Мам, я стих сочинил, «Баллада о пропуканном вагоне»!
Тут же, не дожидаясь позволения (или запрета), продекламировал с профессиональным завыванием:
Трясясь в пропуканном вагоне,
Он стал бездомным и несчастным,
Трясясь в пропуканном вагоне,
Он то ли плакал, то ли спал…
И залился колокольчиком. Мамина рука втянула звонкоголосого чтеца обратно в купе: «Славик, как не стыдно!» Пенсионерка-курортница обгладывала жареное куриное крылышко и закашлялась.
- Вырастили поколение. Всё опошлят, высмеют, идеалы осквернят, в самую душу плюнут, - она выплюнула косточки в салфетку. - Ничего святого. Вандалы.
А немолодой сосед с газетой вверху расхохотался:
- Стендапер растёт. Глаз и слух острые, обоняние тоже. Главное, звучит как актуально, на злобу дня.
Проводница, пылесосящая коридор, тоже одобрила: «Пушкиным будет». Включила пылесос и пошла гудеть дальше.
Липа и Славик подружились. Вместе стояли в коридоре: у неё с непривычки от долгого сидения немели ноги и поясница. Когда проезжали деревни, она объясняла предназначение стаек и колодцев, рассказывала про коровок, лошадок, про омуты, где водятся караси и раки. А он вдруг посерьёзнел личиком:
- А мы едем на операцию. У меня рак, третья стадия.
***
Она кое-как вырвалась из ада трёх вокзалов, уже в нескольких кварталах суету и шум как отрезало. Мимо вальяжно прохаживались редкие москвичи, одетые в белое и просторное. В Липиной деревне все передвигались бегом и даже для ускорения наклонялись вперёд и работали худыми локтями, как поршнями. А если кто шёл тихо, бережно - беспокоились: не захворал ли, не в больничку ли держит путь?
Липа ещё застала сельскую больницу, где всё было по-настоящему: хирургия, роддом, терапия, глазной, ушной и женский доктора, и рентген, и инфекционка с боксами, и скорая с «буханками», и лаборатории, и даже кирпичный красный морг в глубине леса. Маленькая Липа с друзьями трогали амбарный замок, заглядывали в забелённое наполовину окно. Кто-нибудь врал, что видел огромные синие ступни, и орава с визгом неслась прочь.
Больница давно закрыта и разобрана на кирпичи, раскатана на брёвнышки. А сколько заводиков, комбинатов, хозяйств было в селе — пальцев на руках и ногах не хватит пересчитать. Даже аэродром с «кукурузником» был — полчаса, и ты в областном центре. Отрежь от мира их сельцо - оно вполне бы себе автономно просуществовало.
Потом всё пошло кувырком. Началось с беспутья: тяжёлые трактора разбили дорогу. Сегодня дороги худо-бедно ровняют, центр села выложен бордюрами и застроен развлечениями, качелями—каруселями, а для кого?! Детей-то нет.
***
Липа тоже держала путь в больницу: обследоваться по квоте на новейшем аппарате. Раньше ездили в Москву за колбасой, нынче — за лечением.
Перед тем как выйти из дома, достала из коробки не надёванные тугие туфли. Взяла в правую руку подошвами к себе: «Царь мой — путь мой, царевна моя — дорога моя, страсти земные, страсти путевые. От обманов и напастей и от всяческих несчастий, от воров и от дельцов, душегубов-подлецов, от алчущих и заразных...» В носок положила лавровый лист, под пятку - копеечку. Племянница увидела:
— Телевизора насмотрелась?! Тётя, ты же десять классов закончила! Не простейшее какое-нибудь, не инфузория — верить в это мракобесие.
И ещё всплеснула руками: «В Москву? В новой обуви на каблуках?! В Москву в тапочках нужно ездить!» Скажет тоже: в тапочках. Людей смешить, она что: баранка колхозная какая-нибудь, деревенщина? Для такого из ряда вон случая лаковые «лодочки» и были куплены, дожидались своего часа. На «инфузорию» не обиделась — племянница была хоть резка на слово, но добрая девка. А больше никого в целом свете у Лиры не было.
Ничего, с божьей помощью добралась до столицы и по бумажке нашла нужную поликлинику, благо та находилась недалеко. Там её несказанно обрадовали: изменения есть, но возрастные. Только нужно исключить из еды глютен и лактозу — попросту говоря, хлеб, картошку и молоко. Вот те на, дожили: а чем питаться — воздухом?!
Обратный билет был только на завтра, переночевать решила в комнате матери и ребёнка — всяко пустят. Остаток дня нужно было как-то прожить.
Раньше на площади цепью стояли автобусы, оттуда гнусавили рупоры: зазывалы манили москвичей и гостей столицы на увлекательные экскурсии по историческим местам.
Сейчас в этом месте столбом поднималась чёрная пыль, удушливо пахло, громоздились глыбы выкорчеванного асфальта, грохотали отбойники, копошились смуглые люди.
***
Липа поплелась куда ноги несут. Ноги понесли её через прохладный подземный переход к универмагу. Который тоже должен был кишеть покупателями — а был по-музейному пуст и гулок, и эскалаторы крутились порожними, зря жгли электричество.
На каждом этаже у колонн маялись охранники. Липа проходила и долго на них оглядывалась. Ломала голову: это какая же страшная безысходность заставила здоровых молодых парней добровольно подписаться на такую муку мученическую? Это же лютее пытки не придумаешь, как они с ума не свихнутся? Им бы косу в руки — и на бескрайний сочный луг, и махать до сладкой ломоты в костях, и напиться квасу из рук девки, и рухнуть под стог, провалившись в богатырский сон. Вот это было бы дело.
Встречались запертые секции с табличками: «Сдаётся» и «Аренда». Зато сверкали-переливались магазинчики с бижутерией, с безделушками-сувенирами. И отовсюду - с кружек и стаканов, с фляжек, блюдец, футляров для очков, с матрёшек, с лакированных шкатулок и даже с вышивок в отделе для вязания - смотрел президент. Красивый, ликом светлый: в пиджаке, в тельняшке, с голым мускулистым торсом, в чёрных очках и без — это не считая бюстиков и портретов в золотых рамках.
Липа купила по магнитику себе и племяннице: там президент был в ковбойской шляпе и в зеркальных очках, в которых отражался Кремль.
***
В скверике со стоном скинула туфли. Вытрясла крошки лаврового листа, из-под стельки вытащила копеечку (до крови натёрло пятку), бросила в фонтан. Вытянула распухшие, огнём горящие ноги на каменном парапете под радужные брызги фонтана. Вот ведь: середина мая, а такое пекло.
Позвонила племянница - она обещала курировать тётку во время её пребывания в Москве.
- Тётя Липа, ты от Зарядья далеко? Покатайся на водном трамвайчике по Москва-реке, заодно охладишься. Сейчас объясню, как добраться до причала.
И вела, как слепую за ручку: сюда, потом сюда. И прохожие подсказывали, а вежливые парни наперебой предлагали поднести сумку.
- Какие люди в Москве обходительные, участливые, - похвалилась Липа племяннице. - Специально остановятся, всё объяснят, в телефоне карту посмотрят.
В её-то молодые годы москвичи были спесивые, себе на уме. Рыкнут: «Не знаю» - или молча мимо пронесутся, не повернут головы.
Племянница помолчала.
- А тебе не кажется, тётя, что это возраст? Видят: бабушка приезжая…
Она — бабушка?! Чудно! Какая же она бабушка, ей и шестидесяти нету.
***
Кассир подсказала, что Липа успеет на отходящую полуторачасовую экскурсию и стала звонить и просить какого-то Бореньку подождать женщину в гороховой кофте.
Вообще-то Липа никуда не торопилась, а как раз наоборот: ей бы время растянуть. Но ведь люди ждут, из-за неё задерживается целая яхта. И эта торопыгина привычка: скорей, скорей, а то не успеешь, не достанется, из-под носа ускользнёт. А чего не достанется, куда ускользнёт?! Ну и добегалась: сломала каблук. На палубу ступила прихрамывая: одна туфля на ноге, другую, с болтающимся ошмётком каблука, прижимала к груди.
И тут вспомнила, полоротая, что боится воды и плавает только топориком - а из телевизора знала, что случается всякое.
- Спасательные жилеты есть? - спросила у высокого старика с седым, забранным резинкой хвостом ниже лопаток. Он, облокотившись о перила, свойски разговаривал с человеком в белой рубашке — наверно, капитаном.
- Боитесь воды — гуляйте по берегу, - буркнул Хвостатый. - Вообще, их надевают в исключительной ситуации.
Грубиян. Всё же провёл к высокой стопке оранжевых жилетов, помог облачиться. Все сидели без жилетов, даже маленькие дети, и на неё, похожую на важную матрёшу в надувной оранжевой душегрейке, смотрели как на дуру. А и смотрите на здоровье: лучше быть смешной, чем мёртвой. Случись исключительная ситуация — за те жилеты драка начнётся, тоже про такие случаи в телевизоре рассказывали.
***
Борис Ильич по образованию был историк, а по семейному положению разведён. И очень жалел, что не развёлся раньше. Жена шла в комплекции с тёщей, обе учёные дамы, кандидаты филологических наук. Тёща называла его протяжно, с прононсом, делая ударение на первый слог: «БОрис».
Как-то на заре семейной жизни они все вместе прибирались в женином гараже, и Борис Ильич вынес на помойку пыльную, без одной ножки, радиолу «Ригонда». Никто ею не пользовался, перетаскивали с места на место, подпирали чем придётся.
Жена и тёща спохватились, выбежали через пять минут — радиолы уже не было. Как они солировали в унисон, эти кандидатки! Что ничего ему тут не принадлежит, и нечего распоряжаться. Что не им куплено — не ему выбрасывать. Что есть такое слово «раритет» - ему хоть известно, что оно означает? Что сейчас на авито такую продают за сто тысяч, а театры для реквизита так вообще гоняются и за ценой не постоят.
Ладно бы поорали и забыли. Но промашка эта припоминалась, всплывала при любой ссоре, и только слышно было: ригонда, ригонда. А «Ригонда»… А «Ригонду»-то забыл? Только последний идиот мог «Ригонду»…
Когда в очередной раз Борис Ильич услышал ригонду, пошвырял в дорожную сумку носильные вещи и вернулся к матери.
В профессии он тоже разочаровался, убедившись, что нет такой науки «история», а есть вольная литература, которую можно интерпретировать так, а можно эдак, смотря в чьи руки попадёт. И что почти всегда история уподобляется ослице, лягающей мёртвого льва. И ученики на уроках задают неудобные вопросы.
Он срочно отвлекал юных вольнодумцев письменной работой, отходил к окну и смотрел за плохо промытое стекло на бесконечную великанскую стройку. Представлял, как хорошо сейчас в деревне.
Маленький Борис Ильич смешил всех тем, что мечтал стать почтальоном — именно деревенским. Гонять на велосипеде с утра до вечера, развозя письма и газеты — это ли не счастье? К нему даже прилепилось прозвище «Почтальон Печкин».
И сейчас он воображал, как весело крутит педали, несётся по полевой тропинке, где в васильковой синей тишине трава по пояс и пахнет мёдом. От деревни к деревне, от дома к дому облегчается сумка — и душа блаженно опустошается, сбрасывает груз, и утихает вечная ноющая сердечная боль.
Он вздрагивал от звонка — не велосипедного, а школьного -и по-прежнему обнаруживал себя в душном классе у матового от пыли окна. Исчезали медовый ветер и синие фестончики васильков, и гасло прыгающее в спицах солнце. Очередной весёлый день подразнил, пронёсся мимо Бориса Ильича - и уже не вернуть, канул в Лету, пропал втуне и, в сущности, жизнь тоже пропала— ради каких-то глупых условностей.
Когда он хотел бросить истфак, мать плакала: «Что скажут люди, стыдно в глаза будет смотреть». Пожалел её и теперь проживал не свою, а мамину жизнь. Так матери, подобно Кроносу, пожирают своих детей.
Язык у него был подвешен, память отменная, и он пошёл в экскурсоводы. А когда обнаружился тромбофлебит — заслужил почётное право сидячих экскурсий на водном трамвае. Ещё плюс: из-за шума мотора и плеска волн никто не ловил Бориса Ильича на неточностях и не задавал каверзных вопросов.
Попадались, конечно, недотёпы, вроде деревенской тётки в гороховой кофте и в одной туфле. Мало того, что из-за неё выбились из графика. Когда шкандыбала мимо его плетёного стульчика, запуталась в проводах, сама чуть не упала и грохнула систему радиогида на пол. Корова. От скрежета микрофона все зажали уши. Хорошо хоть не разбила, дорогой, Кристал Саунд.
***
Липа глазела на проплывающие берега, на воду, похожую на густой зелёный кисель. Вот ведь, столица-то столица, а вода тоже цветёт, как в их пруду. Задремала от дневных переживаний и усыпляющего, гундосящего голоса экскурсовода, голова упала на грудь. Тут и экскурсия кончилась. Снимая жилет, она замешкалась, запуталась в ремнях и клапанах, шла последней.
Хвостатый старик ужинал: грыз сушки и запивал кефиром из бутылки. А у Липы на дне сумки протекал пирог с вишней. Она напекла в дорогу и мясных, и рыбных - угощала Славика, всё купе — и ещё остался сладкий. У них с племянницей был рецепт не черствеющего теста: неделю лежит, а всё мягкое и вкусное, как из печи.
- М-м, благодарю, очень вкусно! - кивнул Хвостатый. - Из каких мест прибыли?
Тётка обрадовалась, села и стала подробно рассказывать, промокая потное лицо углом платка. Где он видел эту картинку, этот жест? Вспомнил: «Три тополя на Плющихе», Нюрка. Только кофта у той была белая, а не гороховая, и на Нюрке был сливочный платок с цветами, а на этой синий с люрексом.
Да и он был не хуже Ефремова, если тому отпустить хвост и переодеть в джинсы и жилетку... От тёткиного круглого лица, от уютных рук пахнуло деревней, детством. Снова видение: нагретая солнцем тропка, велосипед, мелькают черёмухово-сиреневые палисадники…
- Заметил, вы всю экскурсию проспали. Хотите повторить со следующей группой? Садитесь рядом — лучше слышно.
- Опять жилет надевать...
- Не бойтесь, я вас спасу. Я прекрасно плаваю.
Замахала руками, захихикала, зажимая рот платком:
- Ой да выдумали! Я толстая, тяжёлая...
Вот всегда так русские женщины: услышат приятное слово и ну себя хаять. Не знают себе цену.
***
С трапа сошли вместе, уже вечерело. В первом же ларьке купили плетёные белые тапочки, назывались балетки - в таких пол-Москвы ходило. Нога в них легла как в постельку.
Гуляли по парку, больше похожему на Ботанический сад. Борис Ильич забыл и про связки, и про тромбофлебит. Шли мимо художниц, рассевшихся прямо в траве с мольбертами, их руководитель упоминал экспозицию. Борис Ильич тут же подхватывал: когда-то красивое слово «экспозиция» имело совсем другой жестокий смысл: избавление от ненужных детей. Их попросту выносили на обочину дороги или на свалку — экспонировали.
Шагали мимо мимо павильона, где струился и щекотал ноздри остро-кислый шашлычный дымок, и шумные мужчины белыми крепкими зубами рвали с шампуров мясо — Борис Ильич рассказывал, что во время пира патриции вытирали жирные пальцы о волосы рабов — дёшево и сердито, салфеток -то не было.
И что про Колизей и гладиаторов, и про голосование опущенным или поднятым большим пальцем — скорее, красивая выдумка. Трибуны вмещали до восьмидесяти тысяч зрителей — это кто же будет ходить и подсчитывать?
Он питал слабость к истории древнего мира. Рассказывал, как послы Карфагена поднесли римскому консулу подносы с золотом. А римлянин отвёл их к себе домой и показал миску варёной репы. И сказал: «Пока это наша ценность — править миром будем мы». Скорее всего, миф, выдумка, но ведь красиво.
Или вот ещё легенда: готтентотская племя пришло к вождю и вопросило: «Твоя мудрость затмевает солнце. Объясни, что есть Добро и Зло".
И ответил вождь: «Зло — это если нападёт сосед и угонит скот, и заберёт у вас жён и наложниц, и поле с ячменём и пшеницей. А если нападёте вы, угоните у соседа скот, заберёте жён и наложниц, и поле с ячменём и пшеницей — это безусловное добро». - «О вождь, как мудро, просто и справедливо ты рассудил».
Липа качала головой, ахала, прижимала кулачок ко рту, обмахивалась платком уже не от жары, а от мелких беззвучных, деликатных, но очень кусачих московских комаров.
Неожиданно для самого себя Борис Ильич пригласил слушательницу перекусить в маленькое кафе. Сели за круглый мраморный стол, Липа прочитала в меню: «Каша а ля рюсс». Рассудила: каша - значит дёшево. Оказалось, это обычная рассыпчатая греча с грибами, а стоила две тысячи! А в их-то деревне дармовая, копеечная еда — ешь хоть каждый день полными ложками.
- Я бы пожил в деревне, - признался Борис Ильич. - Свежий воздух, молоко, яйца — для связок хорошо.
Липа встрепенулась:
- А чего, приезжайте! Осмотритесь, может, и понравится. Пустых домов с десяток наберётся, нужно только в сельсовете обговорить. У нас и работа есть в клубе, библиотекарем. А то можно почтальоном на восемь деревень. У меня на чердаке велик «Урал» - зверина! Цепь поменять, подкачать колёса….
Да что она, в самом деле, читала его мысли, что ли? Женщина простая, даже очень простая: наморщив лобик и прикусив от старания губу, набрала в телефоне адрес деревни с кучей детских ошибок. Но спасибо, учёными кандидатками он сыт по горло….
Это была судьба. И он развеселился, хлопнул ладонью по своей джинсовой коленке:
- У вас когда отправление? Завтра с Ярославского? А что, и рискну? Может, даже в одном вагоне места найдутся. Подмену себе найду.
***
Тесен мир и тесна Москва: в вагоне встретились Славик с мамой. Всё у них было хорошо: полная ремиссия, можно снова бегать и играть с приятелями! Липа за них от души порадовалась, расцеловала мальчишку в обе щеки.
Устроила сумку, а сама поспешила на перрон. Как молоденькая, подскакивала в пружинистых тапках, вставала на цыпочки, тянула шею, выглядывая высокую прямую фигуру с хвостом — пока не объявили отправление и проводница не загнала её в тамбур.
В это самое время Борис Ильич сидел на своём плетёном стульчике и рассказывал капитану, что в эту минуту вполне мог ту-ту — и адьё, господа! Чёрт его знает, кажется, даже немножко влюбился: женщина душевная и добрая, похожа на артистку Доронину. Взволновался, что-то эдакое ёкнуло, ворохнулось...
- В штанах ворохнулось?
Борис Ильич осёкся, замолчал и стал смотреть на воду.
- Знаешь, Дима, ты, конечно, мне друг, но иногда бываешь полнейшее чмо.