Полгода назад я перестала ходить на кладбище. Раньше я ездила туда каждые выходные. В любую погоду, сквозь пробки и дождь, я везла свежие цветы на могилу мужа.
Игорь ушел внезапно — оторвался тромб. Ему было всего сорок восемь. Первые месяцы после его смерти я сходила с ума. Я спала с его свитером, часами сидела в пустой квартире и умоляла вслух: «Игорь, пожалуйста, дай знак. Урони книжку. Помигай лампочкой. Приснись мне. Скажи, что ты рядом!»
Но ответом мне была абсолютная, глухая, равнодушная тишина. Я злилась. Я думала: как же так? Мы любили друг друга двадцать лет. Неужели там, за чертой, он просто забыл меня? Неужели покойникам на нас наплевать?
Ответ я получила в марте. И он оказался настолько пугающим в своей логике и одновременно исцеляющим, что я больше не плачу.
У меня воспалился желчный пузырь. Дело житейское, плановая лапароскопия. Я легла на операционный стол, анестезиолог пошутил про хорошие сны, ввел препарат…
А потом мир схлопнулся.
Не было никакого тоннеля. Не было врачей, кричащих: «Мы ее теряем!», как показывают в кино. Просто в одну секунду резкий больничный свет выключился. И я обнаружила себя стоящей в странном месте.
Это походило на бесконечный зал ожидания из темного, гладкого стекла. Ни стен, ни потолка — только ровный, матовый свет, идущий ниоткуда. Я не чувствовала своего тела. У меня не было ни рук, ни ног, но я осознавала себя. И самое странное — ушел страх. Ушла тяжесть, которая давила на плечи последние полгода. Было невероятно легко.
— Вы рано отстегнули ремни, Анна. Ваша остановка еще не скоро, — раздался голос.
Он не звучал, он возник прямо у меня в сознании. Я обернулась.
Рядом со мной находилось существо. Я не могу назвать его человеком. Оно выглядело как высокий, трехметровый силуэт, сотканный из медленно текущей ртути и пепла. У него не было лица, но я физически ощущала его взгляд — спокойный, изучающий, как взгляд биолога, смотрящего в микроскоп.
— Я… я умерла? — спросила я, и моя мысль прозвучала в этом пространстве звонко, как брошенная монета.
— Технический сбой оболочки. Врачи внешнего контура уже запускают сердце, — ответило существо. — У вас есть пара минут.
— Игорь! — я внезапно вспомнила. Вся моя земная боль вдруг попыталась вернуться. — Мой муж! Он здесь? Я хочу его видеть! Почему он мне не снится? Почему он меня бросил?!
Существо медленно склонило свою безликую голову. По его ртутному телу пробежала волна.
— Он здесь. Все здесь. Но вы не сможете с ним поговорить. Ему сейчас нет до вас дела.
Эти слова хлестнули меня наотмашь. Даже без физического тела я почувствовала обжигающую обиду.
— Как это — нет дела?! Мы были одним целым! Мы клялись быть вместе всегда! Он что, разлюбил меня? Ему там хорошо без меня?!
Существо издало звук, похожий на шелест сухой травы. Мне показалось, что оно вздохнуло с бесконечным терпением.
— Анна, вы мыслите категориями тяжелой материи. Любовь, страх, привязанность, тоска — это гормоны. Это клей, который нужен вам, людям, чтобы выживать в биологическом мире. Чтобы растить потомство и защищать друг друга. Когда вы сбрасываете тело, этот клей растворяется. Остается только чистая суть.
Существо плавно приблизилось ко мне.
— Представьте, что вы носили невыносимо тесные, железные башмаки сорок лет, — продолжило оно. — Они стирали ноги в кровь, вам было больно каждый день. И вот вы их снимаете. Вы чувствуете абсолютное блаженство, невероятную легкость. Скажите, вы будете сидеть и плакать по этим башмакам? Будете пытаться засунуть в них ноги обратно?
— При чем тут башмаки?! — закричала я мысленно. — Игорь — человек! А я его жена! Я страдаю!
— Для тех, кто перешел сюда, ваша земная жизнь кажется коротким, тяжелым сном, — ровным тоном ответило существо. — Игорь сейчас находится в стадии распаковки опыта. Он осознал себя вне времени. Он видит Вселенную в таких красках, которые ваш мозг просто не способен обработать. Поймите: мертвые не равнодушны из жестокости. Они равнодушны, потому что с их позиции у вас НИЧЕГО ПЛОХОГО не происходит.
— Я плачу каждый день! Я не хочу жить! — возразила я.
— Для него ваши слезы — это слезы малыша в песочнице, у которого сломался пластмассовый совочек, — голос существа стал мягче, словно оно пыталось меня утешить. — Взрослый не впадает в истерику вместе с ребенком. Взрослый знает, что это мелочь. Что через пять минут ребенок забудет о совочке и пойдет есть мороженое.
Существо подняло то, что заменяло ему руку, и указало куда-то в молочную бесконечность.
— С позиции Игоря, вы расстались с ним долю секунды назад. В этом измерении нет времени. Для него вы уже здесь. Вы стоите рядом с ним. Ему незачем подавать вам знаки в мир материи, незачем мигать лампочками или двигать стулья, потому что он знает: через крошечный миг, который вы на Земле называете «еще тридцать лет жизни», вы сбросите свой биологический костюм и окажетесь рядом. Зачем звонить человеку по телефону, если он уже заходит в твою дверь?
Я замерла. Мой гнев внезапно испарился. То, что говорило существо, ломало все мои человеческие представления о любви и преданности, но в этом была такая сокрушительная, логичная правильность, что мне стало легко.
Значит, Игорь не бросил меня. Он просто проснулся. А я все еще вижу сон.
— Вы дергаете ушедших своими слезами, — продолжило существо. — Ваша скорбь как якорь цепляется за их сброшенные оболочки. Отпустите их. Им нет дела до ваших памятников и венков. Ваша задача — доиграть свою земную роль до конца. Собрать опыт.
— А если я не справлюсь? Если я сломаюсь от одиночества? — тихо спросила я.
Ртутное лицо существа приблизилось ко мне вплотную. От него повеяло холодом ледника и запахом озона.
— Справитесь. У вашего скафандра огромный запас прочности. А теперь возвращайтесь. Ваш хирург уже начал паниковать, а его опыт на сегодня не подразумевает потерю пациента.
Пространство резко дернулось. Меня словно засосало в огромную черную воронку. В уши ударил мерзкий, ритмичный писк кардиомонитора.
Я резко вдохнула, выгибаясь на столе. Боль в разрезанном животе вернулась мгновенно, напоминая о том, что я снова в «тесных железных башмаках».
— Задышала! Пульс есть, ритм синусовый, — услышала я сдавленный голос врача над ухом.
С той операции прошло полгода. Я больше не езжу на кладбище каждые выходные. Я посадила там простые многолетники и перестала таскать пластиковые венки. Я раздала вещи Игоря нуждающимся.
Я перестала просить у него знаков.
Когда мне становится тоскливо, я наливаю себе кофе, сажусь на кухне и просто улыбаюсь в пустоту. Я знаю, что где-то там, вне времени, он никуда не уходил. Он просто ждет, пока я сниму свои башмаки. А пока я здесь — я буду жить. Вкусно есть, громко смеяться, иногда плакать и собирать этот земной опыт. Чтобы потом, когда придет время, мне было что ему рассказать.
Спасибо за внимание!