Ябоне нравилось кричать в глубокий овраг — эхо всегда отвечало ей разными смешными голосами. Ей стало жаль эхо: оно ведь живет там совсем одно! Девочка решила построить ему дом. Из старых досок она сколотила уютную будку прямо на склоне оврага. Теперь эхо жило там. Когда кто-то кричал в овраг, эхо сначала выходило из своего домика («Кто там?») и только потом отвечало.
Идея построить дом для эха пришла к Ябоне в один из тех дней, когда одиночество ощущается особенно остро. Она сидела на краю глубокого оврага за старой мельницей, болтая ногами над пропастью. Внизу шумел ручей, а склоны заросли густым орешником и папоротником.
— Эге-гей! — крикнула она просто так, чтобы услышать звук собственного голоса.
Ответ пришел мгновенно, но не сразу. Сначала была пауза, словно невидимый собеседник задумался, стоит ли отвечать. А потом со дна оврага донеслось:
— ...ей!
Голос был глухой, немного искаженный, будто говорил кто-то через толстый слой ваты или очень старый динамик.
Ябоня повторила эксперимент:
— Кто-кто в теремочке живёт?
На этот раз ответ прозвучал иначе: более звонко, с нотками удивления.
— ...ёт!
И тут девочку осенило. Это же самое настоящее живое существо! Оно там, внизу, совсем одно. Скучает, наверное. Сидит в сырости, среди корней и камней, и ждет, пока кто-нибудь сверху бросит ему слово-другое, чтобы было с чем поиграть. Ей стало его жалко до слез. Как можно жить без крыши над головой? Любой уважающий себя дух звука должен иметь свой угол.
Строительство началось на следующий же день. Ябоня собрала всё, что смогла найти: старые доски от развалившегося забора деда Егора, кусок ржавого кровельного железа (чтобы не капало во время дождя), несколько кирпичей для фундамента и моток бельевой веревки вместо гвоздей — молотка у неё не было, а забивать их камнем казалось слишком долго.
Место выбрали идеальное — чуть ниже по склону, где стена оврага образовывала небольшую естественную нишу, защищенную от ветра. Работа оказалась тяжелее, чем представлялось. Доски были тяжёлыми, занозы впивались в пальцы, а солнце палило немилосердно. К обеду Ябоня выглядела как трубочист: перемазанная землей, пылью и ржавчиной.
— Ты чего это тут городишь, егоза? — раздался скрипучий голос сзади.
Это был дед Егор. Он стоял, опираясь на свою кривую палку, и с прищуром наблюдал за стройкой.
— Дом строю, дедушка, — деловито ответила Ябоня, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Для кого ж хоромы такие? Для мышей-полевок? Так они себе норы роют, им твои доски без надобности.
— Не для мышей, — загадочно улыбнулась девочка. — Для эха. Ему холодно и скучно одному в темноте.
Дед Егор крякнул, почесал седую макушку под кепкой и посмотрел вниз, в черноту оврага.
— Ну-ну... Дело хозяйское. Только смотри, чтоб ветром твою халупу не снесло. Давай-ка я тебе помогу.
К удивлению Ябони, старик оказался отличным помощником. У него нашелся настоящий плотницкий топор и горсть настоящих гвоздей. Вместе дело пошло быстрее. Дед Егор ловко подтесывал доски, а Ябоня подавала инструменты и восхищенно ахала каждый раз, когда очередной элемент конструкции вставал на место.
К вечеру будка была готова. Это было странное сооружение: косоватое, пахнущее смолой и старым деревом, с дверным проёмом без двери и крышей из волнистого железа. Но оно стояло крепко. Девочка украсила вход гирляндой из полевых цветов и повесила над ним табличку, вырезанную из коры берёзы: «Дом Эха. Вход свободный».
Первое знакомство прошло напряженно. Ябоня подошла к самому краю обрыва и тихонько позвала:
— Эй... Есть кто дома?
Тишина. Овраг молчал. Ни шороха, ни отклика. Девочка испугалась. Может быть, она спугнула своего соседа? Или он обиделся, что его жилище построили без спроса?
— Прости, пожалуйста, — зашептала она. — Я не хотела тебя тревожить. Просто мне показалось, что тебе будет уютнее здесь, чем в сырых камнях. Выходи, не бойся. Теперь это твой дом.
Прошла минута. Две. И вдруг из глубины будки послышалось осторожное покашливание. Затем низкий, настороженный бас спросил:
— Кто... там?
Сердце Ябони подпрыгнуло от радости. Получилось! Оно заговорило!
— Это я, Ябоня! Твоя новая соседка. Я построила тебе домик.
Наступила пауза. Потом из темноты дверного проёма показалась... пустота. Нет, конечно, там ничего не было видно физически, но воздух в проеме словно сгустился, обретая форму. И снова тот же голос, уже менее враждебный:
— Зачем?
— Чтобы ты не мерз, — честно ответила девочка. — И чтобы у тебя было своё место. Когда захочешь поговорить — выходи. А если устал и хочешь побыть один — закрывайся. Хотя дверей у тебя нет...
Эхо фыркнуло. Звук получился похожим на порыв ветра, запутавшегося в сухих ветвях.
— Забавно придумала. Ладно... спасибо, наверное.
Так началась их дружба. Оказалось, что у эха есть имя, хотя произнести его человеческим языком невозможно. Ябоня стала звать его просто Глухарь, потому что голос у него был низкий, утробный, пробивающийся сквозь любые преграды.
Глухарь оказался существом ворчливым, но незлобивым. Он любил жаловаться на погоду («Вчера дождь был, акустика никакая, сплошная муть»), на глупые вопросы туристов («Эй, овраг! Глубокий?» — «...убокий!» — передразнивал он) и на то, что люди редко кричат что-то интересное.
— Им бы только «ау» да «ку-ку», — бурчал Глухарь из своей будки. — Никакой фантазии. Вот раньше, помню, лет сто назад, сюда приходили парни свататься. Такие песни орали — заслушаешься! А сейчас... скукотища.
Ябоня решила разнообразить его досуг. Она притащила из дома старую кастрюлю, поварёшку и устроила для Глухаря концерт. Она колотила в импровизированные барабаны и кричала стихи Агнии Барто, которые учила в детском саду.
— Наша Таня громко плачет! — вопила Ябоня.
— ...плачет! — гулким басом отзывался Глухарь, идеально попадая в ритм её стука.
— Уронила в речку мячик!
— ...мячик!
— Тише, Танечка, не плачь!
— ...не плачь!
— Не утонет в речке мяч!
— ...мяч!
Их дуэт стал местной легендой. Иногда к ним присоединялся Пафнутий (старый пень), который отбивал такт своими корнями о землю, создавая глубокий, вибрирующий бас-барабан.
Но однажды случилась беда. В деревню приехала бригада рабочих расчищать овраг. Говорили что-то про противопожарную безопасность, про сухие деревья и мусор. Мужики приехали на тракторе с огромным ковшом.
Ябоня увидела их первой. Она играла с котятами недалеко от мельницы и услышала рокот мотора. Подбежав к краю оврага, она замерла от ужаса. Огромная желтая машина ползла по дну, сгребая в кучу валежник, кусты и... её творение.
— Стойте! — закричала она, кубарем скатываясь по склону. — Не трогайте! Там кто-то живет!
Рабочие остановились. Из кабины высунулся усатый дядька в оранжевой каске.
— Ты чего орешь, пигалица? Смотри, убьешься! Тут техника работает, не место для игр.
— Там дом! Вы сломаете дом! — Ябоня встала прямо перед ковшом, раскинув руки в стороны. Слезы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки.
— Какой ещё дом? Мы тут всё ровняем по плану. Отойди, не мешай работать.
— Там эхо живет! Его зовут Глухарь! Если вы разрушите будку, ему негде будет спать!
Мужики переглянулись. Усатый снял каску и вытер лоб рукавом.
— Совсем дитё малое... Ну какой Глухарь? Это физика, девочка. Звуковые волны отражаются от стенок. Нет тут никого живого.
Он хотел добавить что-то еще, но не успел. Воздух вокруг трактора загудел. Это был не обычный гул мотора, а мощный, нарастающий рев, состоящий из тысяч голосов одновременно. Рабочие испуганно оглядывались по сторонам.
— ...ОТОЙДИТЕ! — прогремело со всех сторон одновременно. Голос был такой силы, что листья на деревьях затрепетали.
— ...НЕ МЕШАЙТЕ! — вторило эхо из самых глубин земли.
— ...УБИРАЙТЕСЬ!
Тракторист побледнел. Он быстро перекрестился.
— Мать честная... Это что такое?
— Я же говорила! — торжествующе крикнула Ябоня. — Это Глухарь сердится!
Эффект был мгновенным. Мужики быстренько завели мотор, трактор дернулся и пополз обратно вверх по склону, прочь от проклятого места.
— Психическая эта балка, Петрович! — донесся голос одного из них. — Завтра экскаватор вызовем, пусть он отсюда грунт вывозит вместе со всеми этими призраками!
Когда шум стих, наступила звенящая тишина. Ябоня подбежала к будке. Строение чудом уцелело, лишь слегка покосившись от вибрации тяжелой машины.
— Глухарь! Ты живой? Ты их здорово напугал!
Из дверного проема медленно выплыло знакомое марево.
— Напугаешь их... — проворчал голос, но уже без прежней злости. — Они железные, дубовые. Ничего не поняли. Экскаватор завтра пришлют. Этот меня точно выкопает. Я же не могу сквозь металл кричать так, чтобы уши заложило.
Ябоне стало страшно. Она представила, как огромный стальной монстр сминает тонкие доски, превращая дом её друга в груду щепок. Решение пришло внезапно, дикое, но единственно возможное.
— Тогда нам нужно перенести твой дом!
— Что?! Куда? Я привязан к этому месту вековыми резонансами! Мой фундамент — сама земля этого оврага!
— Значит, будем копать вместе! — решительно заявила девочка.
Всю ночь Ябоня трудилась. Она принесла лопату, таскала воду из ручья, чтобы смачивать землю. Задача казалась невыполнимой: нужно было подкопать склон так, чтобы будка съехала ниже по течению метров на пятьдесят, туда, где начинались непролазные заросли шиповника и крапивы. Место было гиблое для техники, но идеальное для жизни звукового духа.
Она работала до рассвета, сбивая руки в кровь. Земля была тяжелой, глина липла к лопате комьями.
— Брось это дело, девка, — шептал ей Глухарь, пытаясь помочь своим бестелесным способом, отчего почва иногда начинала мелко дрожать. — Надорвешься.
— Нет, — упрямо отвечала Ябоня, вытирая пот. — Ты мой друг. А друзей не бросают.
К утру, когда первые лучи солнца окрасили верхушки деревьев в розовый цвет, чудо свершилось. Старые доски жалобно скрипнули, земля поддалась, и будка плавно соскользнула вниз, оседая на новом месте, скрытая от посторонних глаз стеной колючего кустарника.
Они оба упали без сил. Ябоня лежала на траве, глядя в небо, а рядом клубилось счастливое и уставшее эхо.
— Спасибо, — тихо сказал Глухарь. — Знаешь, за последние двести лет ты первый человек, которому действительно есть дело до того, где я живу. Обычно вас интересует только то, как громко я умею кричать.
— Люди часто не замечают того, что живет у них под носом, — философски заметила Ябоня. — Они думают, что эхо — это просто пустой звук. А ведь это память места. Ты помнишь все крики, все песни, все признания в любви, которые звучали здесь.
— Да, — вздохнул Глухарь. — Помню. Особенно хорошо помню одну песню... Её пел молодой парень в 1903 году. Он стоял ровно там, где сейчас твоя нога. Пел для девушки, которая осталась наверху. Красивая была песня. Про луну и глаза, похожие на звезды.
Ябоня молчала, пораженная этой мыслью. Овраг был не просто дырой в земле. Это был гигантский резонатор, хранящий историю деревни в звуках.
Экскаватор приехал после обеда. Он долго урчал наверху, пытался зацепить ковшом край оврага, но склон осыпался, а продвинуться дальше мешали непроходимые дебри. Промучившись час, водитель плюнул и уехал.
С тех пор никто больше не пытался «расчистить» овраг. А Ябоня получила самый необычный урок в своей жизни: настоящий дом строится не из досок и гвоздей, а из заботы, терпения и готовности бороться за того, кто тебе дорог, даже если этот кто-то — всего лишь отражение звука в пустоте.