Оркестр наш расформировали в среду, а уже в четверг я сидел дома с баяном на коленях и не знал, кому он теперь нужен, этот баян, и кому теперь нужен я.
Сорок лет я отыграл при Доме культуры. Сорок. Свадьбы, юбилеи, проводы в армию, встречи ветеранов, отчётные концерты – всё через мои руки, через эти вот мехи прошло. А пришла новая директорша, молодая, деловая, посмотрела сметы и сказала: оркестр – это нерентабельно. Нерентабельно, вот какое слово. Распустили нас всех, ставки убрали. Кому пенсия, кому на улицу. Мне – пенсия. Двадцать одна тысяча.
Я в этом оркестре с молодости. Нас семеро было: я на баяне, Палыч на трубе, Семёныч на барабане, девчата на домрах. Мы весь город озвучивали – ни одно событие без нас. Первомай – мы играем на площади. Проводы зимы – мы у горки. Свадьба у директора завода – нас зовут. Помер кто заслуженный – мы за гробом, марш играем. Сорок лет город под нашу музыку женился, хоронил, плясал. А теперь, значит, нерентабельно.
Палыч-то, трубач, как узнал, что распускают, слёг. Семёныч запил. А я вот сижу с баяном. Куда мне с ним, на паперть?
Я тогда домой шёл и думал: ну вот, Фёдор Кузьмич Лагутин. Доигрался. Шестьдесят восемь лет, баян на плече, а впереди – пустота да телевизор.
Дома меня никто не ждал. Антонину я три года как схоронил. Привык вроде, а всё равно – войдёшь, темно, тихо, и сказать некому, что оркестр распустили. Она бы сказала: и слава богу, Федя, дома посидишь, а то всё по чужим праздникам. А я бы заворчал, что какой из меня домосед. Так бы и переругались любя, и легче бы стало. А теперь ругаться не с кем.
Холодильник тоже выбрал момент – загудел, затрясся и встал. Старый он был, антониновых ещё времён. Мастер пришёл, поковырялся, говорит: не жилец ваш «Бирюса», новый покупайте, тысяч двадцать пять минимум. А у меня вся пенсия двадцать одна. Я ему киваю, а сам думаю: чем платить-то буду. Музыкой? Так музыка моя теперь нерентабельная, мне это слово директорша как клеймо выжгла. Стою у мёртвого холодильника, а в нём шаром покати – банка огурцов да полпачки пельменей. Антонина бы запричитала, забегала, она хозяйка была. А я что, я мужик, я по хозяйству – ноль, я только баян и умею. Умел, точнее. Кому он теперь нужен, мой баян, в мире, где всё из колонки да из розетки.
Сел я тогда на табурет посреди кухни и первый раз за три года чуть не заплакал. Не от холодильника. От того, что не нужен стал. Ни оркестру, ни городу, ни себе самому.
Баян у меня знатный. «Юпитер», заслуженный, мы с ним полжизни вместе. Мехи, правда, подсели, вздыхают на разжиме с лёгким стариковским сипом. Кнопки перламутровые, от пальцев залоснились, я их каждую вслепую знаю. Ремень кожаный, широкий, за сорок лет натёр мне на левом плече мозоль – такую, что и сейчас, как ремень накину, плечо само под него ложится, привычное место.
Баян – он живой инструмент, его понимать надо. Правая рука по кнопкам бегает – это мелодия, голос. Левая по басам да аккордам – это сердце, ритм. А мехи – это дыхание. Растянул – вдох, сжал – выдох. И вот когда все трое вместе дышат – рука, рука и мехи, – тогда баян поёт, а не бренчит. Этому за день не научишься. Я сорок лет учился, и то иной раз он меня удивит.
Мой «Юпитер» со мной всякое повидал. На свадьбах его шампанским обливали, на проводах слезами капали, раз чуть с эстрады не уронили в драке. А он всё играет, голос не потерял, только мехи подсели чуток, вздыхают на разжиме, как и я, по-стариковски.
Сидел я с ним в тот вечер, перебирал лады без меху, просто так, для рук. И сыграть ничего не мог. То есть пальцы-то всё помнят, а душа не лежит. Одну только начал – и осёкся. «Рябину». «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина». Её я на Антонинином отпевании играл, у гроба, сам напросился, музыканты так не делают – я сел да сыграл, потому что словами не мог. А так – мог. И с тех пор не играю. Рука не поднимается. Засела эта «Рябина» во мне осколком, шевельнётся – больно.
Сидел я в темноте и вспоминал, как этот баян ко мне пришёл. Молодой был, в клубе на танцах играл, за гармониста. И Антонина моя там, в крепдешиновом платье, плясала. Я на неё с эстрады глядел во все свои голубые глаза и сбивался с такта, мехи путал, балда балдой. Она потом, через сорок лет уже, смеялась: запали мне, говорит, твои глаза выцветшие да руки на кнопках. А она потом подошла и говорит: чего это вы, музыкант, фальшивите? А я возьми да брякни: из-за вас, говорю, гражданочка, пальцы не слушаются. Вот так и познакомились, под баян. Под него и сорок лет прожили. Он у нас будто третий в семье был, «Юпитер» мой. Антонина его, бывало, тряпочкой протирала, ворчала: пылищу разводишь, а сама любя.
Убрал я баян в чехол. Думал, может, и правда к Свете уехать. Дочка у меня в области, зовёт давно: пап, переезжай, чего ты там один куковать, и баян свой брось, надоело уже. Брось баян. Это всё равно что руку себе отрубить и бросить. Рука-то казённая станет, не моя.
А через неделю прихожу я в наш ДК – за справкой какой-то, трудовую закрывать. И вижу на доске объявлений, среди кружков лепки и танцев живота, бумажку от руки: «Требуется живая музыка на юбилей. Пятьдесят пять лет. Желательно баян или гармонь. Недорого. Телефон такой-то».
Живая музыка. Я аж остановился посреди коридора. Это меня, что ли, ищут? Это я, выходит, – живая музыка? Сорок лет я был «баянист оркестра», единица штатная, а тут вон как обозвали – живая музыка. Будто я и есть весь, какой есть, со всей своей жизнью, с Антониной, с «Рябиной», с мозолью на плече. Живая. Не нерентабельная – живая.
Сорвал я ту бумажку с доски, переписал телефон трясущейся рукой. Стою и думаю: а ведь это знак. Не зря я сюда за справкой зашёл. Антонина, ты, что ли, мне сверху подсобила, мать?
Позвонил. Голос ответил женский, бойкий. Юбилей у мужа, говорит, он деревенский, под гармонь вырос, а нынче где ж гармониста сыщешь, все с этими, с колонками. Приезжайте, сыграйте, сколько возьмёте? А я и не знаю, сколько брать. В оркестре мне ставку платили, я цены себе отродясь не назначал.
– Ну, – мямлю, – сколько не жалко.
– Четыре тысячи дам, – говорит. – Годится?
Четыре тысячи. За вечер. Мне в оркестре за месяц концертов столько не всегда выходило. Я чуть трубку не выронил.
– Годится, – говорю солидно, будто я этих юбилеев по три на неделе играю, а сам думаю: батюшки, четыре тысячи.
И ведь что обидно – сорок лет я играл, а цены себе так и не знал. В оркестре ставка была, начислят, в кассе распишешься, и всё. Будто и не я играю – ставка играет. А тут впервые: моя музыка – столько-то стоит. Не оркестр, не Дом культуры, не ставка – я, Фёдор Кузьмич, своими руками, своим баяном. Страшновато даже. Будто цену себе узнал и боишься, что обманули или, наоборот, заломил лишнего.
Юбилей был в кафе на окраине, «Берёзка», с пластиковыми столами и шарами под потолком. Виновник торжества, Степан, мужик кряжистый, дубовый, увидел меня с баяном – и просиял весь.
– Гармонь! – кричит. – Мужики, гармонь привезли!
Степан этот ко мне подсел, пока я баян из чехла доставал, и зашептал, дыша на меня закуской:
– Слышь, маэстро, ты мне «Когда весна придёт» сыграй, ладно? Под неё я свою Зинку сорок лет назад закадрил. На танцах. Она в горошек платье, я при галстуке. Эх, было время.
– Сыграю, – говорю. – Всё сыграю, что душа просит.
Сел я в уголок, пристроил баян на колено, ремень накинул – плечо под мозоль легло, родное, привычное, будто и не снимал. Растянул мехи. Они вздохнули протяжно, с лёгким сипом, перламутр кнопок блеснул под лампочками-гирляндами. И я заиграл.
Сначала «Подмосковные вечера», тихонько, для разогрева, чтоб гости распробовали. Мехи я веду плавно, без рывков, звук стелется по залу, тёплый, ламповый. Это вам не колонка, у колонки звук в лоб бьёт, а живой баян – он обнимает, обтекает. Пальцы сами по кнопкам бегут, я и не гляжу на них, я на людей гляжу, я по лицам читаю, чего им надо. Загрустили – подкину плясовую. Развеселились – дам душевную, чтоб слезу пустили, это они любят, чтоб и поплясать, и поплакать за один вечер.
Потом «Ой, мороз» завёл. Потом барыню, с переборами, с подвыподвертом. И знаете что? Зал ожил. Не сразу, исподволь. Сперва один дед притопывать стал, потом бабка подпевать, потом молодуха какая-то пошла плясать, каблуками стучать. Я играл, а сам по залу глазами хожу, дирижирую без палочки. Вижу – бабка у окна загрустила, дам ей «Тонкую рябину», она и встрепенётся. Вижу – молодёжь заскучала, рвану «Цыганочку», они и пошли вприсядку. Баянист на празднике – он не просто играет, он залом правит, как капитан кораблём. Где надо – тише, где надо – вразнос. Гости и не замечают, что это я их веду, думают, само веселье катится.
Ремень в плечо врезается, рубаха к спине прилипла, пальцы гудят – а мне хорошо, я на своём месте. К полночи весь зал хором тянул «Рябину кудрявую» – не ту мою скорбную, другую, развесёлую. Степан-юбиляр меня обнимал, слезу пускал, кричал: вот это праздник, не то что у дочери на свадьбе, там диджей этот, тыц-тыц, и всё, никто не спел, не поплакал.
Уезжал я за полночь, с конвертом в кармане и с куском торта, что хозяйка завернула. И впервые за месяц мне было не пусто. Я нужен. Меня – живую музыку – позвали, и я не подвёл.
Дома высыпал из конверта четыре бумажки на стол. Посчитал. Загнул пальцы: за вечер – четыре. Если таких вечеров хоть пять в месяц – уже двадцать. А ещё уроки можно, детишек учить. Я считал вслух, в пустой кухне, и Антонине будто докладывал: видишь, мать, не пропал твой Федя. Музыкой кормится.
Я в ту ночь долго не спал. Лежал и слушал тишину в квартире, и она была уже не такая глухая, как раньше. Будто музыка, что я весь вечер играл, ещё во мне звучала, грела изнутри. Сорок лет я играл по обязанности, по ставке, по разнарядке. А тут впервые – по зову. Меня позвали, потому что я нужен, а не потому что в смете строчка. Это, я вам скажу, разные вещи. Небо и земля.
Пошло потихоньку. Та хозяйка подругам рассказала, те – своим. Городок маленький, слух бежит быстрее автобуса. Стали звать. То свадьба, то юбилей, то проводы. Я и гармонь расчехлил, для деревенских, кому баян городской, тем гармонь роднее.
Света в эти недели звонила через день: пап, не таскайся, не надрывайся, переезжай ко мне, отдохнёшь. А я ей отвечал уклончиво, мол, погляжу ещё. Сам боялся сглазить: только-только меня опять стали звать, только-только я сам себе поверил.
Звали меня и на проводы в армию. Парнишку одного провожали, а он сидит букой, мать ревёт, отец крепится. Я растянул мехи, завёл «Не плачь, девчонка», потом «Бравые ребята», и парнишка-то приосанился, заулыбался, повеселел. Мать мне после руку жала: спасибо, говорит, а то сидели бы как на похоронах. Вот она, живая музыка, – она настроение лепит из ничего. Колонка тебе плейлист отыграет по списку, а живой музыкант в глаза тебе посмотрит и сыграет ровно то, что сейчас нужно, чтоб душа развернулась.
А там и детишек ко мне привели. Соседка свово оболтуса притащила: научи, Кузьмич, а то целыми днями в телефоне. Я было заупрямился – какой из меня педагог, я в оркестре сидел, а не в музыкалке. А потом сел с пацаном, показал, как мех держать, как «собачку» нажать, чтоб «бабка сеяла горох» вышла. У мальца глаза загорелись. Это ж чудо для пацана – ты нажал, а оно само заиграло, загудело, живое. Он эту «бабку сеяла горох» по сто раз на дню гонял, родители уж не рады были, ему же счастье. Через месяц бойко лудил, я ему «Во саду ли» показал. Тысячу за урок брал, неудобно сперва было с соседей деньги тянуть, а потом привык: за труд платят, чего стесняться.
И повелось. Один привёл другого, тот третьего. Сижу я с ними, с пацанами этими, показываю, как мех держать, чтоб не рвать, как пальцы ставить, и будто сам молодею. Они меня дедом Федей зовут, не Кузьмичом – дедом Федей, по-свойски. Учеников набралось пятеро, потом семеро.
Завёл я себе порядок: как с торжества вернусь, конверт – в коробку. Коробка железная, из-под баянных ремней ещё, с войлоком внутри. Стоит на шкафу, рядом с Антонининой карточкой. И как накопится, я её снимаю, сажусь за стол и считаю. Тетрадок не веду, в телефоне ковыряться не умею, я по-стариковски: высыплю конверты, разложу и в уме загибаю пальцы. Свадьба приносит четыре. Юбилей – тоже четыре. Уроки – по тыще, пятеро, семеро. В Доме культуры за мероприятие – две с половиной.
Под сорок тысяч за месяц выходит. Сорок. Я этих денег в жизни разом на руках не держал, всё по ведомости да через кассу. А тут вот они, мои, заработанные баяном. Я считаю, а сам с Антониной разговариваю, на карточку поглядываю: видишь, мать? Прокормился твой Федя. И ещё тебе на памятник откладываю, мраморный будет, как ты заслужила. Холодильник новый купил, не «Бирюсу», а хороший. Долги раздал. И в уголок коробки отложил отдельно – на памятник Антонине, всё стыдно было, что у неё крест простой стоит, а я ей мраморный хочу, с рябиновой веточкой.
Внук мой, Мишка, Светин сын, на каникулы приехал. Увидел, как я играю, рот раскрыл.
– Дед, а научи!
– Дак ты ж в телефоне своём весь.
– А баян круче. Дед, в телефоне у всех одинаковое, а это – живое.
Живое. Устами младенца, как говорится.
А курьёз вышел вот какой. Позвали меня на свадьбу, молодые, лет по двадцать пять. И невеста сразу:
– Дедушка, а вы что-нибудь современное могёте? Ну, чтоб как в этих, в роликах. А то баян – это бабушкино.
И называет мне песню. Модную, я её по радио слыхал, там слов-то три, а припев один и тот же по кругу. Я сперва оторопел: на баяне – это? А потом думаю: а чего? Ноты они и есть ноты, что Моцарт, что тикток. Засел я дома на три вечера. Слушаю эту песенку с Мишкиного телефона, по сто раз, аж в ушах вязнет. Слов не разберу, зато мелодию выловил, она там простенькая, в три ноты, да цепкая. Стал на баян перекладывать. Где у них бухает динамик, там я мехами тряхну, рывком, чтоб гуднуло. Где у них голос дрожит через компьютер, там я на басах поплаваю. Ворчу под нос: тоже мне, музыка, тьфу. А сам вошёл во вкус, азарт взял, как в молодости, когда новую вещь разучивал. Ну-ка, думаю, поддашься ты мне, модная финтифлюшка, или нет?
Поддалась. К третьему вечеру я её так уделал на баянный манер, что заслушаешься. И своё в неё подмешал – коленце, перебор, переходик хитрый, чего у них в оригинале и не ночевало. Сижу, играю эту тиктоковскую песенку, а она у меня вдруг русской зазвучала, с тоской, с удалью, будто и не было никакого компьютера, будто она всегда наша была, гармошечная. Вот что баян с любой музыкой делает – оживляет, душу ей вставляет, какой в оригинале и не задумано.
Поддалась. Да так, что на той свадьбе молодёжь визжала от восторга, когда дед на баяне ихний хит выдал, с переборами, с коленцами. Снимали на телефоны, обступили, в свои ролики совали. Невеста, что меня бабушкиным попрекала, визжала громче всех: дедуля, вы крутой, ещё давайте! И я давал. Раз пошла такая пляска, дал им и плясовую, и под неё они так же лихо скакали, как под свою колонку. Потому что ноги, они не знают, модное играют или старое, ноги знают – живое или мёртвое. Под живое всегда спляшут.
Я даже на минуту в тех роликах прославился. Мишка мне показывал – тыщи просмотров, лайки, сердечки. Старик с баяном, смешно сказать, а молодёжь в восторге. Вот тебе и бабушкино, вот тебе и нерентабельное.
Но не все свадьбы такие выходили.
Позвали меня на одну. Заказывала мать жениха, женщина в возрасте, она хотела, как раньше, душевно, с гармонью. А молодые, видать, не спросясь её, своё задумали. Приезжаю – а там уже диджей сидит, Артём, парень молодой, при ноутбуке, при колонках в полстены. Глянул на меня снисходительно: о, дедуля с баяном, ретро подвезли.
Ну, сел я в сторонке. Думаю, ладно, поиграю в перерывах, на горячее, под старшее поколение. Артём своё врубил – тыц-тыц-тыц, аж стёкла дрожат. Молодёжь скачет. Потом затишье, перемена блюд, я и заиграл потихоньку вальс, для души, гостям постарше. Подхватили, заулыбались, бабушка одна прослезилась.
И тут жених. Парень холёный, при бабочке, подходит и громко, чтоб все слыхали:
– Так, дед, хорош баянить. Это свадьба, а не похороны. У нас программа, диджей оплачен. Сворачивайся, не нагоняй тоску.
И рукой махнул Артёму – вырубай, мол, эту шарманку, давай нашу.
Зал притих. Я сижу с баяном на коленях, при всех, будто водой холодной окатили. Сорок лет стажа, а тут мальчишка в бабочке мне – «хорош баянить, не нагоняй тоску». Не тихо, не в сторону, а на весь зал, будто не меня одного остановил, а все мои сорок лет одним махом перечеркнул.
И вот тут бы мне встать, поклониться и уйти. По-хорошему. Деньги взял – играй, не заказывают – уходи, не навязывайся. Так в нашем деле положено. Гордо уйти.
А я не ушёл.
* * *
Сижу я эту секунду – а в голове две правды дерутся. Одна говорит: вставай, Фёдор, и уходи с достоинством. Тебя не заказывали солировать, ты на подхвате, тебе сказали свернуться – сворачивайся, не позорься, не навязывай себя там, где не ждут. Гордость музыканта в том, чтоб вовремя уйти. А другая правда кричит: да какой же ты музыкант, если тебя кнопкой выключают, точно чайник? Если бы он сказал это тихо, на ухо, я бы, может, и убрал баян. Но он сказал при всех – не мне одному, а моей мозоли на плече, Антонининой памяти, всем свадьбам и похоронам, где я людям душу грел. И ты утрёшься и уйдёшь? Грош тебе тогда цена со всем твоим баяном.
Что-то во мне поднялось, со дна, где «Рябина» лежала осколком. Я вспомнил Антонину. Как стоял у гроба, и батюшка отпел, и все ждали, что я слово скажу, муж всё-таки сорок лет. А у меня горло перехватило, ни слова не выдавить. И я тогда баян взял – принёс с собой, люди косились, на похоронах-то баян, – сел и заиграл «Рябину». Тихо. Потому что словами не мог сказать, как любил, а музыкой – смог. Сыграл и убрал. И с того дня ни разу её не трогал, «Рябину». Лежала она во мне три года занозой под сердцем.
И понял я вдруг: если сейчас уберу баян в чехол, то будто и ту свою «Рябину» у гроба предам. Вспомнил Степана-юбиляра, что плакал от счастья. Вспомнил Мишку: дед, это живое. И такая меня злость взяла – тихая, белая, не криком, а холодом, – что я вместо «уйти» растянул мехи на полный мах.
И заиграл «Рябину». Ту самую. Свою. Без микрофона – микрофон у диджея, да и не нужен он мне. В полный мех, на всю грудь, чтоб дерево в зале зазвенело.
Артём колонку врубил погромче, перебить. А я – громче. Баян – он живой, он не из розетки, его не выключишь кнопкой. Веду «Рябину», а сам встал, иду через зал, прямо в гущу гостей, и пальцы по ладам бегут, и мехи стонут, и вся моя жизнь будто выходит из этих мехов наружу.
Иду я через зал, между столов, и играю. Каждый шаг отдаётся в левом плече, в той самой старой мозоли, что сорок лет назад натёрта, – а мне сладко от этой боли, потому что она моя, честная. Мехи на разжиме стонут, вздыхают, будто и они вместе со мной всё, что накипело, выдыхают. Перламутр под лампами вспыхивает. Пальцы по ладам бегут сами, мне думать не надо, я эту «Рябину» кровью знаю.
И зал – за мной. Сперва бабушка та, что плакала, подхватила тонко: «что стоишь, качаясь». Потом сосед её подхватил, басом. Потом ещё голоса, и ещё. Потом мать жениха, заказчица моя, в голос запела, со слезами. Колонка Артёмова хрипит-надрывается, а её не слыхать уже – весь зал поёт «Рябину», живьём, вразнобой, кто как умеет, и это перекрывает любые ватты.
Жених стоит красный. Невеста на него шипит. А гости поют, плачут, обнимаются. Это их свадьба теперь – настоящая, не по программе. Или, может, уже не совсем их, а всех сразу, общая, как раньше бывало, и от этого мне прямо во время песни стало и сладко, и тревожно.
Доиграл я «Рябину» до последней ноты, до самого тихого вздоха меха. И повисла тишина – та особая, звенящая, когда у людей перехватывает горло и хлопать боязно, чтоб не спугнуть. А потом грянули. Стоя. Зал стоя хлопал старику с баяном, а не диджею с колонкой. Бабушки слёзы утирают, мужики «браво» кричат, кто-то «Рябину» ещё раз просит.
А жених не хлопает. Стоит белый от злости. И как аплодисменты стихли, он ко мне через весь зал:
– Вы что же, вы нам всю свадьбу перевернули. Кто вас просил? Я же сказал – свернуться!
И ведь прав малец. По-своему-то прав, кругом прав. Это его свадьба, его день, единственный, может, такой в жизни. Он его себе придумал – модный, громкий, с диджеем, с дымом этим из машины. А пришёл старик и переиначил всё по-своему, под свою «Рябину», под свою боль. Гости-то довольны, гостям праздник. А молодым каково? Они своё хотели, а получили дедов поминальный вальс, хоть и красиво вышло. Я только потом это до конца понял, когда злость схлынула и баян на коленях стал тяжёлый-тяжёлый.
Я опустил баян и не знал, что ответить. Потому что и я прав, и он прав, а правда одна на двоих не делится.
Деньги мне в тот вечер мать жениха отдала, тайком, в коридоре, и руку пожала: спасибо, говорит, вы мне сына женили по-человечески, по-нашему. А молодые со мной не простились. Жених так и не оттаял. Я ему праздник, выходит, подмял под себя – он своё хотел, модное, а получил дедов вальс и плачущую родню. Кто ж знал, что оно так выйдет.
Артём, диджей, в дверях меня поймал. Думал, ругаться будет. А он:
– Дед, а научи «Рябину». Я её на синтезаторе хочу. Зал-то – видал, как завёлся? Мне б так.
Вон оно как. Думал, скандалить будет, а он – учиться. Враг мой давешний, обидчик, что колонку на меня врубал, – и в ученики просится.
– Дед, – говорит, – я ж не со зла тогда. Работа такая, заказчик платит, я под него и пляшу. А ты вон что в зале сотворил одним баяном. Я с компьютером своим так не могу. Научи, а?
Я ему телефон записал. Может, и научу, чего там. Парень-то не злой, просто времени своего сын, колоночного. А душа и у него есть, раз «Рябина» зацепила. Звук – он ведь не мой и не его, не баянный и не компьютерный. Он общий, ничей, божий. Лишь бы живой был, лишь бы за душу брал.
С тех пор молва обо мне пошла двойная. Одни говорят: Кузьмич – душа, без него не праздник. Другие: с характером дед, не в свои сани лезет, на чужой свадьбе свой концерт устроил. И то, и то правда. Я и сам не знаю, герой я в тот вечер был или старый упрямец, что чужой день под себя подмял.
К осени я уже играл по восемь торжеств в месяц, учил семерых детишек. Денег хватало, и ещё откладывалось. Памятник Антонине поставил – мраморный, светлый, с рябиновой веточкой, как задумал. Привезли, установили. Пришёл я, постоял. Прибрал листья, веточкой провёл по холодному мрамору. Сделал, мать. Чем обещал, тем и сделал – музыкой. Той самой, что ты в шутку нерентабельной звала, когда я по чужим праздникам пропадал, а ты меня дома ждала с пирогами. Помнишь? Теперь вот наоборот вышло: ты ждёшь, а я играю. И каждый заработанный рубль будто тебе показываю: видишь, Тоня, не зря я с баяном всю жизнь. Не зря.
Директорша та, новая, что оркестр распустила, сама меня нашла. Вернись, говорит, Фёдор Кузьмич, веди кружок баяна, дети ходят, родители просят, это, оказывается, рентабельно. Я усмехнулся. Рентабельно, вишь, стало. Пошёл. Не ради неё – ради пацанов.
Звонила мне Света в те дни. Пап, говорит, ну хватит уже, ну сколько можно по чужим свадьбам мотаться в твои годы, переезжай ко мне, будешь внука нянчить, на пенсии отдыхать. А я ей: дочка, да какой отдых, я ж только жить начал. Меня тут знают, зовут, я нужен. А ты меня в няньки сватаешь. Помолчала она. Потом: ну смотри, говорит, тебе виднее. И я понял – впервые она меня не как старика немощного, а как человека при деле услышала.
Светка, дочка, как узнала, что Мишка к баяну прикипел, сперва губы поджала: пап, ну зачем ему это старьё, лучше б английский. А потом приехала, поглядела, как мы с ним вдвоём сидим, как у пацана глаза горят, – и смолчала. Может, поняла. А может, просто вспомнила, как сама девчонкой у меня на коленях сидела, пока я репетировал.
А Мишка мой на той неделе первую свою песню целиком сыграл, «Калинку», коряво, мехи путал, темп гнал, но сыграл от начала до конца. Купил я ему баянчик, маленький, детский, в полтора голоса. Сидим мы с ним рядышком на лавке, два баяна, большой да маленький, два Лагутиных, дед да внук, и тянем вдвоём «Калинку». Он путает, я подсказываю. Мехи у него пищат, у меня вздыхают. А вместе – музыка. И я думаю: вот оно. Не зря. Пока есть кому передать, пока внук тянется – не помрёт живая музыка, как её колонкой ни глуши.
Вот и судите сами, люди добрые. Имел я право не послушаться, доиграть на чужой свадьбе, когда мне велели замолчать? Спас я живую музыку – или просто обиду свою не сдержал, упёрся и молодым их единственный день подпортил? Прав я был, когда через весь зал с «Рябиной» пошёл, – или надо было встать, поклониться и уйти, как в нашем деле положено?
Может, и зря я тогда на той свадьбе упёрся. А может, если б не упёрся, то и не было бы ничего – ни молвы обо мне, ни заказов, ни вот этой жизни моей новой. Иной раз думаю: одним вечером всё и решилось. Встал бы, поклонился, ушёл бы тихо – и сидел бы сейчас у Светки на диване, нянчил бы, телевизор смотрел, доживал. А я не встал. Доиграл. И через эту «Рябину», через стыд тот и злость – заново на свет родился, в шестьдесят-то восемь.
Не знаю я, прав был или нет. А баян знаю. Баян врать не умеет. Растянешь мехи – и слыхать сразу, живое внутри или мёртвое. Во мне покуда живое. Дышит ещё, как мехи на разжиме.