— Чё так пусто? Бегом в магазин, мы есть хотим!
Свёкр стоял у открытого холодильника в одних семейных трусах в синюю клетку, ковырял пальцем пустую полку и смотрел на Катю как на пустое место.
— Доброе утро, Пётр Аркадьич, — сказала Катя.
— Доброе-то доброе, а жрать нечего. Давай, ноги в руки.
Семь часов утра. Воскресенье. Двушка в Балашихе, та самая, где они с Денисом второй год гасят ипотеку — каждый месяц по сорок две тысячи уходит в банк, как в трубу.
Свёкры приехали в прошлый понедельник. «Понянчить Ромочку, вам же тяжело, молодые». Ромочке полтора года, и за всю неделю бабушка взяла его на руки ровно дважды — оба раза при Денисе, оба раза с сюсюканьем на всю квартиру.
— Внучек мой золотой, дай бабуля чмокнет!
Это при сыне. А вчера, когда Денис уехал на смену, бабуля сунула Катю носом в кастрюлю:
— Ты так и будешь варить эту бурду? Сын у меня к нормальной еде приучен, не к тому, что у твоей матери на столе стояло.
Катя тогда промолчала. Помешала «бурду» — куриный суп, между прочим, на котором этот сын вырос бы не хуже.
Сейчас она достала телефон, открыла приложение банка. Зарплата пришла в среду — шестьдесят восемь тысяч, её, катины, бухгалтерские. На карте оставалось девятнадцать. За неделю. При том что ипотеку Денис платит со своей.
Девятнадцать тысяч за шесть дней. Куда — она знала до рубля. Знала, потому что в магазин гоняли её.
— Так чего стоишь? — свёкр захлопнул холодильник. — Свинины возьми, мать шашлык хочет. Кум с кумой к обеду подъедут.
— Кум с кумой, — повторила Катя.
— Ну да. Звонили вчера. Чё, я тебе докладываться должен?
Из спальни выплыла свекровь — в халате с люрексом, бигуди под косынкой, на пальцах два кольца с красными камешками.
— Петенька, ты ей про мясо сказал? — и сразу, не меняя интонации, Кате: — Деточка, ты возьми по-человечески, не как в прошлый раз. Привезла какую-то синюю курицу, я её собаке постеснялась бы дать.
— Той курицей вы ужинали в четверг, — сказала Катя. — Добавки просили.
Свекровь моргнула. Потом улыбнулась — широко, по-доброму, как для фотографии.
— Ну что ты, деточка, я ж любя. Иди давай, не стой.
Катя оделась. Взяла сумки. Ромочка проснулся, и она забрала его с собой — не оставлять же с этими.
В магазине она впервые за неделю остановилась у мясного прилавка и посчитала. Просто посчитала вслух, тихо, себе под нос, как привыкла на работе сводить дебет с кредитом. Свинина на шашлык — килограмма три, это под две тысячи. Овощи, зелень, лаваш. Минералка, потому что свёкр «из-под крана не пьёт». Колбаса докторская отдельно для свекрови — «я твою кооперативную не ем». Конфеты к чаю.
К кассе подошла на четыре тысячи двести.
Чек она не выбросила. Сложила вчетверо и убрала во внутренний карман сумки — туда, где уже лежали шесть таких же. Привычка бухгалтера. Семь чеков за семь дней.
Когда вернулась, на кухне сидел кум — крупный, в спортивках, по-хозяйски разложив локти по всему столу.
— О, хозяйка! — обрадовался он. — А пивка взяла? Мы ж под шашлык.
— Не взяла.
— Ну ты даёшь. — Кум развёл руками и посмотрел на свёкра. — Петь, ты её совсем не дрессируешь.
Свёкр хохотнул.
Катя поставила сумки. Вынула мясо, овощи. Кума — мелкая, востроносая, в кофте с пайетками — заглянула в пакеты и поджала губы.
— Шейка? Надо было окорок брать, дешевле. Хотя вам-то что, не свои тратите.
Вот это «не свои» Катя пропустила мимо — пока. Положила в холодильник минералку, докторскую колбасу для свекрови отдельно, на верхнюю полку.
— Кать, — позвала свекровь из комнаты сладким голосом, — а ты пожарить-то сама умеешь? Или Дениса дождёмся? Он у меня всё умеет, золотые руки.
— Денис на смене до восьми.
— Ну так пожаришь. Мы ж не торопимся. — Пауза. — Тебе ж всё равно делать нечего.
Кум заржал. Кума хихикнула в кулак.
Катя поставила маринад. Резала лук, молчала. Свекровь, проходя мимо, не удержалась:
— Кольцами-то не звени, режь тихо. Раздражает.
На Кате не было колец, кроме обручального. Но она просто резала дальше.
К двум часам мангал во дворе задымил. Кум жарил, свёкр командовал, свекровь вынесла во двор раскладной стул и села царицей. Катя носила: тарелки, хлеб, соль, потом забыла салфетки, сходила, потом не тот кетчуп, сходила опять. Ромочка хныкал на руках. Бабушка на внука даже не взглянула — была занята кумой.
И вот тут случилась громкая связь.
Свекровь сидела с телефоном на коленях — звонила своей сестре, Зинаиде, в Воронеж. Очки она забыла в комнате, кнопки «маленькие, не вижу», поэтому ткнула на громкую и держала телефон на отлёте.
— …да приехали, Зин, отдыхаем. Шашлычки вот.
— А невестка-то как? — заскрипело из динамика на весь двор.
— Да никак. — Свекровь понизила голос, но громкая связь честно разнесла каждое слово. — Серая мышь, Зин. Готовить не умеет, в доме бардак. И что Дениска в ней нашёл — ума не приложу. Я ж ему говорила: возьми Аллочку, та хоть с квартирой была. А эта — голь перекатная, ни кола ни двора. Сидим вот на её копейки, так она ещё и морду кривит, жадничает.
Катя стояла с тарелкой лаваша в руках.
Калитка стукнула.
Денис вошёл во двор в рабочей куртке — отпустили со смены на два часа раньше. Он услышал. Услышал ровно середину: «голь перекатная», «сидим на её копейки», «жадничает».
Свекровь его не видела — сидела спиной.
— …я б на её месте радовалась, что в приличную семью попала, а она…
— Мам, — сказал Денис.
Свекровь обернулась. И вот тут добрая фотографическая улыбка поехала, не успела вернуться, застряла где-то на полпути между «деточкой» и «серой мышью».
— Дениска! Сыночек! Ты чего так рано, золотой мой? А мы тут отдыхаем, тебя ждём!
— С кем ты говорила?
— С тётей Зиной, с кем же. — Улыбка почти села на место. — Про вас рассказывала, какие вы молодцы…
— Молодцы, — повторила Катя.
Она поставила лаваш на стол. Очень аккуратно. И ушла в дом.
Денис стоял посреди двора.
— Дениска, ты ж не слушай, это бабские разговоры, — заторопилась свекровь. — Зинка сама-то знаешь какая, накручивает…
— Громкая связь была, мам. Весь двор слышал.
Кум с кумой синхронно уткнулись в шампуры. Свёкр обнаружил неотложное дело в мангале.
Денис ушёл в дом за Катей.
— Кать.
— Я нормально, — сказала она. Резала помидоры. Нож шёл ровно.
— Я не знал, что она…
— Знал. — Катя положила нож. — Ты слышал «жадничает», Денис? Я за неделю девятнадцать тысяч на них спустила. Свои. Бухгалтерские. А я, оказывается, жадничаю.
Денис открыл рот. Закрыл.
— Иди жарь шашлык, — сказала Катя. — Гости ж приехали.
Он постоял и вышел.
К столу больше не звали. Катя уложила Ромочку спать, села на кухне и достала из сумки все семь чеков. Разложила по датам. Включила на телефоне калькулятор.
Понедельник — приезд, «с дороги бы поесть». 2 980.
Вторник — «нормального хлеба купи, не этот пластилин». 1 740.
Среда — «Петя без сметаны не ест». 2 210.
Четверг — та самая курица, которую «собаке стыдно». 1 890.
Пятница — «гости из подъезда зайдут, неудобно с пустым столом». 3 050.
Суббота — «Ромочке фруктов, ты ж ему ничего не даёшь». 2 380 (из них Ромочке — банан и яблоки на 190, остальное взрослым).
Воскресенье, сегодня — шашлык, кум с кумой. 4 200.
Итого: восемнадцать тысяч четыреста пятьдесят.
Катя смотрела на цифру и думала не про деньги даже. Про «тебе ж делать нечего». Она вышла в декрет с должности, где сводила баланс на сто восемьдесят миллионов. Делать нечего.
Со двора донёсся хохот кума и сладкое свекровкино «Ромочка проснётся — бабуля ему компотик!». Компотик, который сварила и купила Катя.
Она закрыла калькулятор. Открыла приложение РЖД.
Билеты до Воронежа на двоих, плацкарт, на завтрашний утренний — она нашла за двадцать минут. Шесть тысяч с небольшим. Палец завис над «оплатить».
И тут она вспомнила про кошелёк.
Свёкр свой кошелёк всегда оставлял в прихожей, в кармане барсетки — пухлой, потёртой, с брелоком-рыбкой. За неделю он не достал оттуда ни рубля. Ни на хлеб, ни на «свинину для матери», ни на минералку, которую «из-под крана не пьёт».
Катя прошла в прихожую. Барсетка висела на крючке. Она расстегнула молнию — как открывала сейф на работе. Кошелёк был набит: пенсия плюс, видно, заначка. Тысяч сорок.
Она отсчитала ровно за два билета. Шесть тысяч триста сорок. Положила обратно остальное. Молнию застегнула.
Вернулась на кухню. Оплатила билеты с его наличных через свою карту — перевела сама себе компенсацию, всё чисто, всё сходится, дебет с кредитом. Привычка.
Билеты пришли на почту. Она распечатывать не стала — успеется.
Во двор она вышла, когда шашлык уже доедали. Кум обгладывал последнее рёбрышко, кума ковыряла салат, выбирая мясо. Свекровь царствовала на стуле. Денис стоял у мангала, не садился — так и не выбрал, к кому сесть.
— О, явилась, — сказал свёкр. — Ты где ходишь? Чай неси.
— Сейчас, — сказала Катя.
Она поставила на стол поднос. На подносе — не чай. Семь чеков, разложенных веером по датам. Калькулятор с горящей цифрой: 18 450. И телефон экраном вверх — на экране два билета. Воронеж. Завтра, 6:40.
За столом стало тихо. Кум перестал жевать.
— Это что? — свекровь прищурилась.
— Это неделя, — сказала Катя. — По дням. Понедельник — две тысячи девятьсот восемьдесят. Вторник — тысяча семьсот сорок. — Она называла спокойно, как зачитывала ведомость. — Курица, которую «собаке стыдно», — тысяча восемьсот девяносто. Вы её ели. Просили добавки.
— Ты чего это удумала? — свёкр привстал.
— Восемнадцать тысяч четыреста пятьдесят. За неделю. Мои. Те самые «копейки», на которых вы тут сидите. — Катя перевела взгляд на свекровь. — Серая мышь готовить не умеет, но кормила вас семь дней. На свои.
Свекровь открыла рот. Доброй улыбки на лице больше не было — была другая, незнакомая, злая, прорвавшаяся на одну реплику:
— Да как ты сме…
— А это, — Катя подвинула телефон, — билеты. Воронеж, завтра в шесть сорок. К тёте Зине. Она про меня много знает, вам будет о чём поговорить.
— Это кто ж вас выгоняет?! — взвилась свекровь, и голос у неё был уже не сладкий, а тот самый, из динамика. — Сыночек! Дениска! Ты слышишь, что эта тут?!
Денис молчал.
— Билеты оплачены, — добавила Катя. — С наличных Петра Аркадьича. Из барсетки. Я взяла ровно шесть тысяч триста сорок, остальное на месте, можете пересчитать. Считайте, что вы сами себе купили дорогу домой. По-родственному.
Свёкр метнулся в прихожую. Барсетка, шорох, пересчёт. Вернулся красный.
— Ты… ты в моём кошельке рылась!
— А вы в моём холодильнике. Семь дней. — Катя пожала плечами. — Я хоть чек оставила.
Кум поднялся первым. Молча отодвинул рюмку, взял куму за локоть.
— Мы, это… поедем, Петь. Поздно уже. — И добавил, уже от калитки, тихо, но все услышали: — Окорок надо было брать. Дешевле.
Кума семенила за ним, прижимая к груди сумочку с пайетками.
Свекровь повернулась к сыну — последний козырь:
— Дениска, ты ж мать не выгонишь! Родная кровь — это святое!
— Святое, — сказал Денис.
И больше ничего. Подошёл к столу, посмотрел на калькулятор, на чеки, на дату билетов. Потом взял телефон и переслал билеты себе — чтобы утром отвезти на вокзал.
Свекровь ушла собирать чемодан. Из спальни ещё долго доносилось то «я ж как лучше», то «неблагодарные», то снова «Дениска, сыночек». Сыночек не отвечал.
Катя убрала чеки обратно в карман сумки. Привычка.
Утром Денис сам отвёз родителей на вокзал. Вернулся через два часа, без них, поставил у двери пустую отцовскую минералку, которую тот забыл, и долго не знал, куда деть руки.
— Я с матерью поговорю. По-нормальному, — сказал он. — Потом. Не сейчас.
— Поговори, — сказала Катя. — Потом.
Свекровь позвонила через три дня — не извиниться, а сообщить, что у тёти Зины «тесно и кормят плохо» и что «приличная свекровь имела бы право на уважение». Денис слушал секунд десять, потом сказал «мам, я перезвоню» и не перезвонил. Тётя Зина, по слухам из того же Воронежа, продержала сестру у себя ровно до конца месяца и отправила обратно — «своя кровь кровью, а холодильник один».
Кум с кумой больше не объявлялись. Окорок, видимо, искали в другом месте.
Катя в тот же вечер сняла со счёта остаток — те самые девятнадцать тысяч — и переложила в отдельный конверт, подписала «на Ромкин сад». Денис теперь в магазин ходил сам, по списку, который она писала на холодильнике. Список она вешала на магнит-рыбку — точь-в-точь как брелок на той барсетке.
Магнит держал крепко.