Всякий раз, когда мне доводится слышать про Ивана Калиту бойкое словцо «коллаборационист», я невольно усмехаюсь. Уж больно легко мы, потомки, раздаём ярлыки людям, которым выпало жить в эпоху, страшнее которой и вообразить трудно. Орда жгла города дотла, угоняла в рабство тысячами, резала непокорных князей в ставке без суда. И вот в этакую пору находится человек, который вместо красивой гибели выбирает скучное, неблагодарное, тихое дело — собирать, копить, выгадывать. За что его и недолюбливают по сей день. А зря…
Давайте для начала оглядимся. В каком мире жил сей прижимистый князь…
Принято считать его дельцом без чести. А на самом деле всё куда сложнее.
Век, в котором рубили
На дворе первая половина XIV столетия. В Орде сидит хан Узбек, и время его правления историки величают «золотым веком» ордынского государства. Для самих ордынцев — может, и золотым. Для русских князей — кровавым.
Судите сами. За без малого тридцать лет Узбекова владычества (он правил с 1313 по 1341 год) в ханской ставке было казнено, по разным подсчётам, не менее десяти русских князей — больше, чем при всех его предшественниках, вместе взятых.
Михаила Тверского погубили в Орде. Следом — его сына Дмитрия по прозвищу Грозные Очи. Потом и второго сына, помянутого Александра, вместе с внуком…
Вот в этакой обстановке и приходилось крутиться московскому князю. Не в парламенте речи говорить, не петиции подавать.
А ездить на поклон к человеку, который мог удавить тебя между двумя обедами. Просто так, для острастки.
Запомните это. Пригодится.
Худородный князёк с большими видами
Иван Данилович, прозванием Калита, родился около 1283 года (точный год неизвестен — называют также 1284-й и 1288-й) — сын московского князя Даниила и, стало быть, родной внук Александра Невского.
Наследство ему досталось, прямо скажем, незавидное. Княжество крохотное, захудалое, зажатое меж куда более сильными соседями — Тверью, Рязанью, Новгородом.
Ни славного войска, ни богатой казны. Прямо-таки голь перекатная.
А прозвище у него было говорящее — Калита. По-древнерусски это кошель, денежная сумка, что носили на поясе. Одни летописцы уверяли, будто прозвали его так за щедрость к нищим: дескать, всегда таскал при себе мешочек медяков для подаяния. Другие, поязвительнее, намекали на иное: умел сей субъект и собирать, и не выпускать из рук уже собранное…
Сдаётся мне, правы скорее вторые. Хотя одно другому, заметьте, ничуть не мешало.
Тверская карта
А теперь об эпизоде, который Калите поминают чаще всего и за который клеймят злее всего.
В 1327 году в Тверь приехал ордынский вельможа Чолхан, двоюродный братец хана. Поселился в княжеском дворце, и началось — поборы, насилие, бесчинство свиты.
Терпели тверичи, терпели, да 15 августа и не вытерпели. Вспыхнул бунт, дворец спалили, а оного Чолхана со всей его ордой перебили до последнего человека.
Он пришёл в ярость. И тут на сцену выходит наш герой.
Иван Данилович едет в Орду и возвращается во главе пятидесятитысячного татарского войска (цифру эту летописи, по всей вероятности, изрядно округлили в большую сторону), чтобы покарать восставшую Тверь. Прошлись по Тверской земле огнём и мечом, города пожгли, людей посекли. В летописи сие осталось как «Федорчукова рать».
Тверской князь Александр бежал сперва в Новгород, затем во Псков, а оттуда в Литву…
«Каков наглец! — воскликнет тут иной читатель. — Навёл басурман на своих же, на русских!»
Возражение справедливое. Только давайте сперва остудим праведный гнев и подумаем.
Если бы Калита отсиделся, Узбек послал бы карательную рать всё равно, но без всякого разбора, по всей Северо-Восточной Руси. И тогда выгорела бы не одна Тверь, а половина русских земель. Москва в том числе. Калита, говоря современным языком, перевёл удар на конкретную цель и тем спас остальных.
Цинично? Безусловно. Но в той мясорубке цинизм нередко оказывался милосерднее благородства…
А за услугу хан расплатился щедро.
Отдал Ивану ярлык на великое княжение Владимирское и — главное — право самому собирать со всех русских земель ордынскую дань.
Кошель, который не всё отдавал
Вот тут-то прижимистый князь и развернулся во всю ширь.
Право собирать «ордынский выход» — это была золотая жила.
Калита, по свидетельству позднейших историков, далеко не всё собранное серебро отвозил в Орду. Изрядная часть оседала в московской калите. А утаённое шло на дело умное и дальновидное — на «прикупи». Иван скупал земли, сёла, целые волости.
При нём, как считается, к Москве потянулись Галич, Углич, Белоозеро — те самые «купли Калиты», над загадкой которых историки ломают головы по сей день…
Был ли он скопидомом? Был.
Знаменитый Ключевский именно такой тип удельного правителя метко аттестовал как хозяина-скопидома, а про московских князей, начиная с Ивана, язвил, что они «усердно ухаживали за ханом и сделали его орудием своих замыслов». Оно, может, и так. Только вот что любопытно: ухаживали-то многие, а орудием хана сумел сделать его один лишь Калита.
Прочие сами становились орудием. И складывали головы в ордынской ставке…
Тишина на сорок лет
И вышло из этой неблагородной возни нечто неожиданное.
Покуда Иван исправно возил дань и кланялся, на Русь сошло то, чего она не видывала добрую сотню лет, — покой.
Вот что записал летописец: «бысть тишина велика на сорок лет, и престаша погании воевати Русскую землю».
Сорок лет без татарских набегов! Целое поколение русских людей выросло, не видя горящих изб и арканов. Сами понимаете, чего это стоило в ту эпоху…
А под покровом этой тишины Москва тихо, неприметно росла. Калита залучил к себе и церковную власть: митрополит Пётр сделал Москву своей резиденцией и здесь же был погребён (а окончательно митрополичья кафедра закрепилась за городом уже при его преемнике, святителе Феогносте). Город стал не только торговым, но и духовным средоточием Руси. Заложили белокаменный Успенский собор.
А в 1339 году Иван обнёс Кремль новой стеной — могучей, дубовой, из брёвен едва ли не в обхват толщиной.
Тот же летописец потом обронит о нём просто и веско: поставил князь Иван Данилович «град древян Москву, такоже и посады».
Без пафоса. По-хозяйски.
Что он оставил после себя
Помер Калита в 1340 году не на плахе, не под ордынской саблей, а в своей постели, великим князем всея Руси.
И оставил завещание, в коем по косточкам расписал, что кому из сыновей причитается. Старшему, Симеону Гордому, — лучшие города. Дабы не грызлись наследники, как водится у князей, меж собою.
И ведь не грызлись! Сыновья Калиты правили мирно, без братоубийственной резни, — редчайший случай для той эпохи. А внук его, Дмитрий, тот самый, что выйдет однажды на Куликово поле, унаследует уже не захудалый удел, а крепкое, богатое, уверенное в себе княжество.
Костяк той самой державы, что соберёт под себя пол-Евразии…
Карамзин, человек не из восторженных, и тот не удержался: «Сделалось чудо. Городок, едва известный до XIV века, от презрения к его маловажности именуемый селом Кучковым, возвысил главу и спас отечество».
Заметьте — спас. Не блеском оружия, а терпением и расчётом.
Так кем же он был — прислужником Орды или собирателем Руси? По моему глубокому убеждению, обвинять Калиту в коллаборационизме так же нелепо, как корить дерево за то, что оно растёт корнями вниз. Он делал то единственное, что вообще можно было делать в его положении и в его время. Героев с обнажённым мечом эпоха пожирала исправно — Тверь тому свидетель. А вот тихий человек с кошелём на поясе её пережил. И не просто пережил — переиграл.
Иные державы, выходит, строятся не мечом, а кошельком. И этого кошелька, как ни крути, хватило на тысячу лет вперёд!