Сидели мы, значит, у костра. Дождь моросит, в самый раз для таких историй. Тушенка на углях греется, водка по кругу идет. И тут молодой, ну, ты его видел, в «Заре» на подхвате работает, носом хлюпает и на всех смотрит, как на ветеранов. Подсаживается он к нам, к огню тянется и спрашивает, а правда ли, мол, что если долго на трубу ЧАЭС смотреть, то мозги спекутся и зомби станешь? Прям так и брякнул.
Мы со Степаном переглянулись. Степа — мужик тертый, в Зоне еще с первой ходки, когда тут еще военные всё оцепить пытались. Он хмыкнул в усы, плеснул себе в кружку и говорит:
— Труба, парень, это не просто эхо прошлого. Это антенна. Вышка. Она всю дрянь Зоны в небо транслирует. А то, что ты видишь — это так, побочный эффект. Как помехи на старом телевизоре.
Молодой аж вперед подался:
— Какие помехи? Вы о чем?
Степан хлебнул, крякнул и начал.
— Был у нас в отряде один... Студентом звали. Не потому, что учился, а потому, что вечно со своим планшетом таскался и всё снимал. «Для науки», — говорил. Задолбал всех этой наукой. И вот как-то раз после Выброса выбросило нас к Припяти. Тихо было, аномально тихо. Мы схрон искали, чтобы пересидеть. Идем, значит, по краю города, а перед нами — она. Стоит. В тумане. Огромная, ржавая. И тишина такая... звенящая.
Студент наш как увидел — замер. Глаза стеклянные стали. Мы ему: «Эй, очнись!», а он стоит и смотрит. Минуту стоит, две. Мы уже дергаться начали, стволы подняли, думаем, сейчас какая-нибудь химера из кустов выпрыгнет.
А он вдруг как задышит часто-часто и шепчет: «Смотрите... она дышит...». Мы к нему: «Кто дышит?». А он на трубу показывает и говорит: «Вон же... Вверх-вниз... Пульсирует...».
Мы со старшим переглянулись. Понимаем — всё, спекся парень. Зов Зоны услышал. Это хуже любого контролёра. Это когда сама Зона тебя к себе тянет.
Стали мы его за рукав тянуть, оттаскивать. А он уперся, как бык. «Я должен снять! Я должен это записать!». Планшет свой достал дрожащими руками и давай объектив протирать.
И тут началось. Вокруг трубы воздух как будто загустел. Завибрировал. И звук пошел... Низкий такой, на грани слуха. Будто стонет кто-то глубоко под землей. А потом из ржавого железа этот звук начал формироваться... В слова.
«И-ди... — шепчет труба. — Ко мне...».
Не человеческие слова. Не голосом. Прямо в башку тебе это вкручивают. Студент планшет выронил и шаг вперед сделал. Мы его за рюкзак схватили, держим втроем, а он рвется. Силища в нем проснулась нечеловеческая.
Оттащили мы его кое-как. Километра три бежали без остановки. Он всю дорогу вырывался и бормотал что-то про «великую гармонию» и «порядок». В баре его потом неделю отпаивали спиртом с радиопротекторами. Выжил он, но с тех пор всё. Кончился Студент.
Сидит теперь в углу «100 рентген», слюни пускает и пустым взглядом в стену смотрит. Иногда только вздрогнет весь и шепчет: «Она зовет...». Вот тебе и наука.
Так что да, малой. Трубу эту не просто так обходят за километр. Она не мозги тебе спекает. Она их перепрошивает. Стирает всё человеческое и оставляет одну пустую оболочку с одним-единственным желанием — идти на этот зов. Пока не дойдешь.
Степан замолчал и подбросил веток в костер. Они зашипели от сырости.
— А планшет его мы так и не нашли потом на том месте. Только оплавленный кусок пластика валялся.
Молодой сидел белый как мел и на трубу ЧАЭС, что едва угадывалась в ночной дымке далеко на севере, старался больше не смотреть.