— Тебе на что триста рублей? Я тебе вчера на молоко давал.
Ольга остановилась в дверях кухни. В руках держала рецепт — детский антибиотик в суспензии, врач выписала утром.
— Это на лекарство Мишке. Температура третий день.
— Сбей парацетамолом. У нас лежит. — Артём не оторвался от телефона. — Деньги на ветер кидать.
Кухня в их трёшке на Ново-Садовой была обставлена дорого — гарнитур на заказ, остров с каменной столешницей. Соседки завидовали. «Повезло тебе, Оль, муж — кремень, всё в дом». Знали бы они, что в этом доме жена просит триста рублей на антибиотик ребёнку.
— Врач сказала — нужен антибиотик. Бронхит начинается.
— Врачи всегда так говорят, чтоб ты в аптеке оставила половину зарплаты. — Он наконец поднял глаза. — Кстати, о зарплате. Ты в этом месяце сколько принесла?
— Сорок две.
— И где они?
Ольга молчала. Знал ведь, где. Её карта была привязана к его телефону — он сам так настроил «для удобства, чтоб не потерять». Зарплата медсестры падала на счёт и в тот же вечер уходила «в общий котёл», к которому у Ольги ключа не было.
— На карте, — сказала она ровно.
— Вот и хорошо, что на карте. А то знаю я вас, бабам только дай — всё на тряпки спустите.
Он встал, открыл холодильник, достал контейнер с котлетами, которые она пожарила утром. Жевал и смотрел на неё, как на прислугу, которая забыла своё место.
— Сто рублей дам. На парацетамол хватит. Сдачу принесёшь.
Сто рублей. Сдачу принесёшь.
Ольга взяла сторублёвку. Рецепт сложила и убрала в карман халата.
В аптеке антибиотик стоил четыреста восемьдесят. Она доплатила с тех денег, что прятала в коробке из-под крема — по двести-триста рублей, отщипнутых за полгода. Восемьсот накопила. Восемьсот рублей за полгода — вот вся её собственность в семье, где муж зарабатывал двести тысяч.
В тот же вечер приехала свекровь — Раиса Павловна, на ужин по случаю Артёмова повышения. Привезла торт из «Магнита», ценник 349 не оторвала.
— Ну что, сноха, чем потчуешь? — Раиса Павловна выставила свои тапки в прихожей, прошла на кухню по-хозяйски, открыла верхний шкафчик. — А чего чашки тут? Их в нижний надо, я ж говорила.
— Мне так удобнее.
— Удобнее ей. — Свекровь хмыкнула, золотые кольца блеснули на пухлых пальцах. — В доме сына живёшь, а порядки свои наводишь.
Ольга поставила тарелки. Промолчала.
— Тёмочка, сынок, ты ж работаешь как вол, а она тут что? Полдня в больнице уколы колет да домой. На всём готовом.
— Я на полную ставку работаю, Раиса Павловна. И ещё ребёнок.
— Ребёнок! — фыркнула свекровь. — Один ребёнок, и того не углядишь, температурит вон. Я троих подняла и не жаловалась.
Мишка закашлялся в комнате. Ольга пошла дать ему ложку суспензии — той самой, за которую доплатила своими.
Когда вернулась, Раиса Павловна уже сидела во главе стола и распоряжалась.
— Тём, налей матери. Оль, а салат где? Оливье на повышение не сделала? Совсем мужа не цените в этом доме.
— Я с дежурства пришла в три. Сделала, что успела.
— Что успела она. — Свекровь покачала головой. — Тёмочка, я ж тебе говорила. Брал бы ты девку из нормальной семьи, с приданым. А эта — ни кола ни двора. Из общаги тебя окрутила.
Из общаги. Ольга действительно приехала в Самару из райцентра, жила в общежитии медучилища. Это правда. Что неправда — так это «окрутила». Они познакомились в больнице, куда Артёма привезли с аппендицитом. Она тогда не знала, что выходит замуж за человека, который будет выдавать ей сто рублей и требовать сдачу.
— Раиса Павловна, давайте есть.
— А ты меня не учи, когда есть! — повысила голос свекровь. — Я в этом доме гостья почётная, мать хозяина. А ты кто? Приживалка.
Артём ел и молчал. За жену не вступился ни разу. Он вообще оживлялся, только когда мать его хвалила.
— Мам, ну ты это, — буркнул он наконец. — Не заводись. Оль нормально готовит.
— Нормально! Я тебе на свадьбу что говорила?
Статус «защитника» у мужа сегодня не подгружался.
Вторая тарелка котлет ушла свекрови. Ольга считала про себя: фарш брала по акции, кило двести восемьдесят, на неделю растянуть хотела. Растянулось до одного ужина.
После чая Раиса Павловна засобиралась, но у двери развернулась.
— Да, Тёмочка. Я тут подумала. Машину свою старую мне отдай, на дачу ездить. А Ольга и на автобусе доедет, не барыня. Ей куда — в больницу да в магазин.
— Хорошо, мам. Заберёшь в выходные.
Вот так. Не спросив. Машину, на которой Ольга возила Мишку к врачу, решили отдать на дачу. Свекровь даже не посмотрела в её сторону — будто мебель обсуждали.
Дверь закрылась. Ольга мыла посуду. Артём подошёл сзади, обнял за талию — впервые за месяц прикоснулся.
— Видишь, как мать тебя любит. Хочешь, в отпуск летом съездим? Если экономить будешь.
— Если я экономить буду, — повторила она.
— Ну а кто ж. Деньги-то семейные.
Семейные деньги, к которым у неё нет доступа. Ольга закрыла кран.
Мишке стало хуже к ночи. Температура полезла под тридцать девять и пять, антибиотик за один день не справлялся, кашель лающий. Ольга, медсестра, понимала — нужен снимок, нужен пульмонолог, возможно, стационар. В платной клинике приём с рентгеном — четыре тысячи. В бесплатную талон через неделю.
Она разбудила Артёма в шесть утра.
— Тём, Мишке плохо. Нужно в платную, прямо сейчас. Четыре тысячи.
Артём перевернулся на другой бок.
— С ума сошла? Четыре тыщи за один приём. Вези в поликлинику, по полису.
— Там талон через неделю. Ему сейчас плохо.
— Ничего, потерпит. Я в детстве и с воспалением лёгких бегал, живой. Кутаешь его много, вот и кашляет.
— Артём. — Голос у неё дрогнул. Она остановилась. Перевела дыхание. — Это твой сын. Ему два года.
— Вот именно — мой. И я решаю, куда деньги тратить. Не дам четыре тыщи на ровном месте. Сказал — в поликлинику.
Он накрылся одеялом с головой.
Ольга стояла посреди спальни. В коробке из-под крема лежало восемьсот рублей. Приём стоил четыре тысячи.
Она оделась. Взяла Мишку, закутала. Позвонила Лизе — коллеге, с которой дежурили вместе, у которой муж не выдавал по сто рублей.
— Лиз, выручи. Четыре тысячи до зарплаты. Мишке плохо, в платную надо.
Лиза перевела через десять минут, без вопросов.
В клинике сделали снимок. Пневмония, нижняя доля. Назначили лечение, укол прямо там. Врач сказала: привезли бы через неделю — был бы стационар, а то и хуже.
Ольга держала сына на руках и считала. Не деньги. Считала годы, которые прожила, выпрашивая сторублёвки у человека, который не дал четыре тысячи на лёгкие собственного ребёнка.
Когда вернулась домой, Артём пил кофе.
— Ну что, в поликлинике были?
— В платной. Пневмония у Мишки. Заняла у Лизы.
— Заняла она. — Артём поморщился. — Я ж сказал — не нужно. Теперь долг отдавать. Из своих отдашь, я в этот цирк не вкладываюсь.
— Из своих, — сказала Ольга.
— Ну а из чьих. Бабам только дай волю.
Она посмотрела на него. Долго. Так долго, что он отвёл глаза в телефон.
— Артём. Я подаю на развод.
Он засмеялся. По-настоящему, искренне.
— На развод? Ты? — Он поставил чашку. — И куда ты пойдёшь, голодранка? В общагу свою? С ребёнком на руках, на зарплату медсестры? Ты без меня нищенствовать будешь. Квартира на мне, машина на мне, деньги на мне. Ты тут — ноль. Ноль без палочки. Я тебя из жалости держу.
— Из жалости.
— Иди давай, развелась она. Месяц поживёшь и приползёшь. И мать была права — пригрел змею.
Ольга не ответила. Прошла в комнату. Достала телефон.
В тот же день, пока Мишка спал после укола, она позвонила не подруге и не маме. Она позвонила в юридическую консультацию — номер дала Лиза, у Лизы сестра разводилась. Тридцать минут разговора. Бесплатная первичная.
То, что она услышала, она знала и раньше — где-то краем, как все знают. Но впервые услышала чётко, по статьям.
Квартира куплена в браке. Оформлена на Артёма — но это совместно нажитое имущество. Статья тридцать четыре Семейного кодекса. Её доля — половина. Неважно, на кого записано.
Машина куплена в браке — тоже пополам.
Алименты на ребёнка — статья восемьдесят. Обязанность, не милость. Двадцать пять процентов с дохода. С его двухсот тысяч — пятьдесят в месяц. На ребёнка. Каждый месяц. По закону.
Выгнать её из квартиры он не может — она сособственник. По закону у неё столько же прав на эту трёшку, сколько у него.
«Нищенствовать будешь». Половина трёшки на Ново-Садовой. Половина машины. Пятьдесят тысяч алиментов. Ольга записала всё в блокнот, ручкой, по пунктам.
Вечером Артём вернулся с работы благодушный — видимо, решил, что жена «остыла».
— Ну, успокоилась? Ужинать будем?
— Будем. — Ольга поставила перед ним тарелку. Села напротив. Положила на стол блокнот, развернула к нему. — Я почитаю, а ты ешь.
— Это что ещё?
— Это расклад. Статья тридцать четыре. Квартира куплена в браке — совместная собственность. Моя доля — половина. То, что записано на тебя, ничего не меняет.
Артём перестал жевать.
— Ты чего несёшь?
— Машина — пополам. Куплена в браке. — Ольга читала ровно, как читают назначения врача. — Алименты — двадцать пять процентов. С твоей зарплаты в двести тысяч — пятьдесят в месяц. На Мишку. Это не я придумала. Это статья восемьдесят.
— Да я зарплату в конверте получу! Покажу пять тысяч официально! — взвился он.
— Покажешь. А я подам на алименты в твёрдой сумме и приложу твою справку для ипотеки, которую ты в прошлом году в банк носил. Там двести. Копия у меня есть, в почте лежит, ты сам мне переслал.
Артём открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Ты… ты блефуешь.
— Я завтра подаю заявление. И на раздел, и на алименты. Юрист сказал — выгнать сособственника из квартиры нельзя. Это я, Артём. Я сособственник. По закону у меня прав на эту квартиру ровно столько же, сколько у тебя.
— Мать! — заорал он вдруг, как будто свекровь могла его спасти из соседней комнаты. — Мать была права!
— Раиса Павловна, которая просила машину на дачу? — Ольга закрыла блокнот. — Машину будем делить пополам. Передай ей.
Артём встал. Сел обратно. Вилка выпала у него из руки и звякнула о тарелку.
— Оль… ну ты чего. Мы ж семья. Я ж это… я давал тебе деньги.
— По сто рублей. Со сдачей.
— Ну хочешь, карту тебе отвяжу? Хочешь, сама зарплатой распоряжайся?
Хочешь, отвяжу. Будто это был его подарок — её собственные деньги.
— Поздно, Артём.
Он метался ещё минут двадцать. То кричал, что она ничего не получит, то предлагал «всё переписать и жить нормально», то звонил матери, и из трубки неслось: «Гони её, сынок, ничего она не докажет!»
Ольга слушала свекровь на громкой — Артём забыл, что динамик включён, тыкал по экрану трясущимися пальцами.
— Тёмка, она с пустыми руками пришла, с пустыми и уйдёт! Я тебе говорила — без приданого брать!
— Раиса Павловна, — сказала Ольга в телефон спокойно. — С пустыми руками пришла. С половиной квартиры уйду. Спасибо за совет.
В трубке стало тихо. Потом пошли гудки.
Развод оформили через два месяца. Делить квартиру натурой Артём не захотел — выкупил Ольгину половину. Перезанял у матери, влез в кредит. Раиса Павловна, которая мечтала о машине на дачу, отдала сыну все сбережения, отложенные на новую кухню себе. Машину, кстати, продали и поделили — на дачу свекровь теперь ездит на автобусе.
Алименты суд назначил в твёрдой сумме — справку для ипотеки приобщили к делу. Сорок шесть тысяч в месяц. Падают первого числа. Артём пытался оспорить, нанял юриста, юрист посмотрел документы и сказал, что шансов нет.
Лизе Ольга вернула четыре тысячи с первой же доли — и торт привезла, нормальный, не магнитовский по акции. Мишка пневмонию перерос, бегает, кашля нет.
Деньги от выкупа доли Ольга положила на вклад и сняла однушку в Самаре, рядом с садиком. Первый раз в жизни сама решила, на что потратить. Купила Мишке самокат и себе — нормальные зимние сапоги, без оглядки на то, что кто-то потребует сдачу.
Артём звонил через три недели. Не Ольге — на её номер, но трубку взяла она.
— Оль, слушай, я тут подумал. Может, попробуем заново? Мишке отец нужен.
Ольга держала телефон. На плите грелся суп. Её суп, на её деньги.
— Мишке отец нужен, — повторила она. — Алименты первого числа. Этого достаточно.
Положила трубку. Карту, которую Артём наконец «отвязал», она перевыпустила в другом банке — на всякий случай. И пин-код поставила сама.