Глава первая: Дом на окраине
Дом стоял на отшибе, там, где лес начинал шептать свои тёмные тайны, а дорога обрывалась в грязь. Старый, покосившийся, с чёрными от копоти окнами, которые никто никогда не мыл. Из трубы шёл дым — не серый и не белый, а какой-то болезненно-жёлтый, словно дом дышал гноем.
В деревне его прозвали «Ведьминым углом». Дети обходили его за версту, даже днём, даже в компании. Потому что оттуда — всегда внезапно, всегда без предупреждения — раздавался крик.
Этот крик невозможно было описать словами. Он не был просто громким. Он был живым. Он вползал под кожу, царапал изнутри рёбра, сжимал горло ледяными пальцами. Старуха, а звали её Марфа Игнатьевна, могла закричать в любой момент. В три часа ночи, когда деревня спала. В полдень, когда солнце висело над головой раскалённой монетой. В воскресенье, когда из церкви доносилось пение.
И каждый раз, когда её голос прорывал тишину, в деревне словно что-то умирало. Птицы замолкали. Собаки забивались в будки и скулили, уткнув нос в лапы. Даже ветер, казалось, замирал, боясь потревожить то, что рождалось в этом крике.
Глава вторая: Дети
Маленький Коля Белов запомнил тот день навсегда. Ему было семь, и он впервые поехал на велосипеде без поддержки отца. Колёса шуршали по пыльной дороге, ветер трепал светлые волосы, и мальчик смеялся звонко, беззаботно, как смеются только дети, ещё не знающие, что мир полон теней.
А потом он увидел её.
Она стояла у калитки своего дома: сгорбленная, в чёрном платке, который сползал на глаза. Из-под платка торчали седые космы, похожие на змеиные гнёзда. Руки с длинными жёлтыми ногтями сжимали ржавую кружку. Но страшнее всего было лицо: серое, как старая простыня, с глубокими морщинами, в которых, казалось, можно было утонуть. Глаза мутные, белые, без зрачков, смотрели прямо на Колю.
И она закричала.
Мальчик не услышал звука, он почувствовал его. Крик ударил в грудь, как кулак. Велосипед вывернуло, и Коля полетел на землю, разодрав коленку до крови. Он пытался встать, но ноги не слушались, стали ватными, холодными, чужими. Мальчик смотрел на старуху, а она смотрела на него, и её рот открывался всё шире и шире, словно она хотела проглотить его целиком, вместе с его страхом и его маленьким сердцем.
Кто-то из взрослых, дядя Вася с соседней улицы, выбежал на крик и оттащил Колю в дом. Мальчик не плакал, он молчал три дня. Врач сказал, что это нервный шок от внезапного падения, но мать Коли знала правду: старуха забрала голос её сына. Забрала и спрятала где-то в своей чёрной избушке.
На четвёртый день Коля заговорил, но голос его стал тихим, шёпотным, словно мальчик боялся, что если он заговорит громко, то старуха услышит и придёт снова.
Таких детей в деревне было много. Каждый второй ребёнок хотя бы раз падал в обморок от её крика. У Ленки Смирновой после встречи с ведьмой начались ночные кошмары. Каждую ночь она просыпалась с криком ровно в два часа. У Петьки Кузнецова навсегда осталась дрожь в правой руке, та самая, которой он закрывал лицо, когда старуха набросилась на него возле колодца.
Петька рассказывал, что ведьма тогда схватила его за плечо, и пальцы у неё были холодными, как у покойницы. Она заглянула ему в глаза и прошептала хрипло, почти ласково: «А ты вкусный, мальчик. Наверное, сладкий, как мёд».
От этих слов у Петьки волосы встали дыбом. Он вырвался и побежал, не разбирая дороги, а за спиной раздавался её смех: сухой, каркающий, похожий на треск старого дерева.
Глава третья: Собрание
Терпение взрослых лопнуло в тот вечер, когда ведьма закричала на похоронах.
Хоронили деда Григория, старого плотника, который прожил девяносто лет и умер тихо, во сне. Вся деревня собралась у его дома. Плакали женщины, мужчины стояли с опущенными головами, а священник читал молитву.
И тут, из леса, с той стороны, где стоял «Ведьми угол» раздался крик.
Он был длинным, заунывным, похожим на вой волчицы. Крик накрыл кладбище, заглушил голос священника, заставил людей вздрогнуть и обернуться. Гроб с дедом Григорием качнулся — или это только показалось? — и свечи погасли.
Женщины завизжали. Мужчины сжали кулаки.
— Она смеется над нами! — закричал Егор Степанович, самый высокий и самый сильный мужик в деревне. — Над нами и над покойником!
— Она не человек, — прошептала старуха Матрёна, крестясь. — В ней бес сидит. Или хуже.
— Тогда выгоним беса! — рявкнул Егор и схватил с земли увесистый булыжник.
И они пошли к ней поздним вечером. Все, от мала до велика. Сорок три человека — всё население деревни. С факелами, палками, камнями. Они шли к дому на отшибе, и их тени плясали в свете огня, превращая их в чудовищ.
Я помню, как мы шли. Мне тогда было двенадцать, и я держал в руках отцовский молоток. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Хотелось повернуть назад, но взрослые шагали вперёд, и я шёл за ними, потому что боялся остаться один.
Дом встретил нас тишиной. Чёрные окна смотрели на нас пустыми глазницами. Дверь была приоткрыта, и из щели сочился тот самый жёлтый свет.
— Выходи, ведьма! — крикнул Егор и бросил камень в окно.
Стекло разбилось с тонким визгом, и внутри что-то зашевелилось. Мы услышали шаркающие шаги, будто кто-то волочил ноги по дощатому полу. И потом — голос. Тихий, скрипучий, исходящий прямо из тьмы:
— Зачем пришли, детки? Моей смерти хотите?
Никто не ответил. Мы стояли и смотрели, как из темноты появляется она: сгорбленная, в своём чёрном платке, с лицом, похожим на морщинистый плод. Она улыбалась, и в этой улыбке было столько злобы, что у меня похолодели руки.
— Кричи, ведьма! — заорал кто-то. — Попробуй теперь закричать!
Она закричала.
Но это был не тот крик, который мы знали. Этот крик был другим — слабым, надрывным, похожим на предсмертный хрип. Он оборвался внезапно, и старуха схватилась за грудь. Её глаза, мутные и белые, расширились. Она упала на колени, потом на бок, забилась в конвульсиях и затихла.
Мы стояли и молчали. Кто-то перекрестился. Кто-то выронил факел.
— Она притворяется, — прошептал Егор, но в его голосе уже не было прежней злобы. Только страх.
Матрёна подошла к телу, наклонилась, положила руку на шею старухи. Через минуту она выпрямилась и сказала тихо:
— Мёртвая.
Глава четвёртая: Смерть, которая не была концом
Скорая приехала только через час — деревня была глухой, а дороги разбитыми. Врач, молодой парень в очках, осмотрел тело и пожал плечами.
— Внезапная остановка сердца. С возрастом бывает.
Никто не сказал ему про крик. Никто не признался, что шёл бить старуху. Мы были трусами, но даже в своей трусости мы знали: мы убили её. Не камнями — мы так и не бросили их, — а своей ненавистью. Она почувствовала её и умерла.
Но смерть не принесла покоя.
Первой странность заметила вдова Клавдия. Она жила через три дома от «Ведьмина угла» и каждую ночь слышала, как кто-то ходит по комнатам пустого дома. Шаркающие шаги и приглушённый стон.
— Она вернулась, — говорила Клавдия соседкам. — Я слышу её.
Соседки крестились и отмахивались: мол, показалось, старая ты, спишь плохо.
Но через неделю странности увидели все.
Первый крик раздался в ночь на воскресенье. Он был тихим, приглушённым, словно доносился из-под земли. Но он был её криком — тем самым, что разрывал душу. Он длился несколько секунд и оборвался.
Наутро Петька Кузнецов проснулся с криком. Ему приснилось, что старуха стоит у его кровати и гладит его по голове своими жёлтыми ногтями.
— Она сказала: «Ты не убежишь, сладкий», — рыдал Петька матери.
Через два дня в окно Коли Белова постучали. Мальчик проснулся от звука — ровно три удара, как костяшками пальцев. Он подошёл к окну, раздвинул занавески и увидел её. Она стояла на улице, прижав лицо к стеклу, и улыбалась. Её лицо было серым, как у покойницы, глаза — белыми, а рот — широко открытым, полным черноты.
Коля закричал, а старуха приложила палец к губам — ц-с-с — и исчезла.
Мать Коли не поверила. Она вышла на улицу с фонариком, обошла дом — никого. Следов на земле не было, только на стекле остался жирный отпечаток, будто кто-то дышал на него долго и тяжело.
Глава пятая: Священник
Когда в деревню приехал отец Алексей, люди уже жили в постоянном страхе. Дети не спали по ночам. Взрослые запирали двери на три замка и затыкали уши ватой. Но крики, они звучали не снаружи, они звучали внутри — в головах, в сердцах, в самых тёмных углах памяти.
Отец Алексей был молодым и смелым. Он вошёл в «Ведьмин угол» днём, с крестом и святой водой. Мы ждали у дороги, прислушиваясь. Из дома доносились его шаги, потом шёпот молитв, потом — внезапная тишина.
Он вышел через час. Бледный, с трясущимися руками, с поседевшими на висках волосами. Мы никогда не видели, чтобы священник так дрожал.
— Она там, — сказал он тихо. — Я видел её. Она сидит в углу и… ждёт.
— Чего ждёт? — спросил Егор.
— Нас, — прошептал отец Алексей. — Она сказала: «Я убью вас всех. Я буду кричать вечно».
Священник уехал на следующий день. Говорили, он подал прошение о переводе в другой приход, но на самом деле он просто сбежал. И никто не мог его винить.
Глава шестая: Исход
Люди начали уезжать через месяц. Первыми уехали семьи с детьми. Они собрали вещи за одну ночь и ушли пешком до ближайшей станции. Потом — молодые пары. Потом — старики.
Дом Клавдии опустел. Дом Егора — тоже. В окнах выбитых стёкол ветер завывал, и казалось, что это ведьма кричит свою бесконечную песню.
Моя семья задержалась дольше всех. Мне только стукнуло 13. Мой отец не хотел бросать свой дом, то единственное место, где каждый знал свой уголок, но вскоре и он сдался.
В последнюю ночь отец стоял у окна и смотрел на «Ведьмин угол». Луна висела низко, освещая покосившуюся крышу. И вдруг он увидел её — старуха стояла на пороге своего дома, сгорбленная, в чёрном платке. Она смотрела на отца и улыбалась.
А потом она закричала.
Этот крик был громче всех, что он слышал раньше. Этот крик пронзил, заставил упасть на колени, закрыть уши руками. Кровь потекла из носа. Отец закричал, и его собственный крик утонул в её крике, как камень тонет в болоте.
Наутро он ушёл, не оглядываясь.
Глава седьмая: Наследие
Прошло двадцать лет. Я живу в городе, у меня семья, работа, обычная жизнь. Но иногда, во сне или в редкие минуты тишины я слышу её. Тот самый крик. Душу раздирающий, ледяной, вечный.
Говорят, деревня полностью опустела. Дома сгнили, дороги заросли травой. Только «Ведьмин угол» стоит по-прежнему: чёрный, покосившийся, время от времени пускающий жёлтый дым из трубы.
Иногда туда забредают грибники, охотники или просто любопытные. Те, кто не знает истории.
Они возвращаются другими, с белыми лицами, с дрожью в руках и с пустыми глазами. Они рассказывают, что видели старуху. Или слышали её.
— Она кричит до сих пор, — сказал мне один такой человек в прошлом году. Мы встретились в поезде, и я узнал его — Петька Кузнецов, тот самый мальчик, которого она назвала «сладким». Он уже был взрослым мужчиной, но в глазах его по-прежнему жил страх.
— Я вернулся, — сказал он. — Хотел посмотреть, что там. И услышал. Она ждала меня. Она помнит всех.
— Что ты сделал? — спросил я.
Петька горько усмехнулся.
— Я бежал. Как тогда, в детстве. Бежал и не оглядывался.
Мы замолчали. Поезд стучал колёсами, унося нас всё дальше от той деревни, от того дома, от той ведьмы, что кричит и кричит уже много лет, уже много жизней.
— Знаешь, — сказал Петька, когда мы подъезжали к станции. — Я иногда думаю: а был ли у неё выбор? Может, она не хотела быть такой? Может, её саму прокляли?
Я не знал, что ответить. Мне казалось, что в этом мире есть вещи, которые невозможно понять. Крик, который живёт вечно. Зло, которое переживает смерть. Ведьма, которая не может замолчать, потому что крик — это единственное, что у неё осталось.
Но когда я вышел из поезда, и ветер ударил в лицо, я услышал его снова. Тот самый звук, далёкий, почти неразличимый, но отчётливый.
Она кричала.
Она кричит до сих пор.
И будет кричать всегда.
Это история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика