Что-то недоброе делает...
Бывает, в церковь ходят люди, которые нехорошими делами занимаются, — заговоры читают, «лечат», что-то «нашептывают». На одну такую «бабушку», которая к тому же работала поваром, не раз жаловались прихожане: дескать, что-то недоброе делает, болеем от неё.
Я, конечно, не мог знать, занимается ли она колдовством на самом деле, но раз зашёл такой разговор, сказал на проповеди, ни к кому конкретно не обращаясь: "Счастливый тот человек, кто исполняет волю Божию. Но несчастлив тот, кто исполняет волю дьявольскую, например, воры, блудники, колдуны, чародеи всякие". Эта женщина — Галина — во время проповеди в храме стояла. Вижу по её лицу: сильно обиделась на меня, хотя я и не думал её называть. Стала караулить, когда я выйду из алтаря, даже в шкафу пряталась. Будет так делать человек с чистой совестью?
Я молитву «Живый в помощи Вышняго» прочитал, перекрестился и вышел из алтаря. Галина из шкафа вылезает — лицо злое, старается перейти мне дорогу поперёк. "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь", — сказал я. Она отскочила, как ошпаренная, побежала из храма.
За руку, конечно, в таком деле не схватишь. Но, видно, она поняла, что Господь сделал явными её дела. Проповедь попала в точку… Молитва на таких людей действует, как огонь, — обжигает, они сами не свои становятся.
Обед с приключением
Ещё во время моей жизни в Тогуре, когда я не был священником, а только пел на клиросе в храме Воскресения Христова, мне довелось столкнуться с одной такой женщиной. По делам служебным зашёл я в дом одного слесаря. Хозяйка, его мать, меня обедом угостила. Помолился я, сел за стол и по привычке про себя молитву читаю. Вдруг вижу, что с хозяйкой что-то неладное: из дома выскочила, потом бежит обратно, глаза навыкате, что-то шепчет, руками странные движения делает.
Я спокойно сижу, ем, продолжаю про себя молиться. Она в горницу вбежала — и прямо ко мне. Я чуть отодвинулся и перекрестился. Вдруг она побледнела и на бегу сквозь зубы выговорила: — Никакого в этом толку нет! — В чём? — удивился я. — В колдовстве! — отвечает. И падает без сил на лавку к печке — уставшая такая, подавленная. Потом пытается вскочить, убежать — и снова на место садится…
Я чай допил, помолился, на иконы поклонился, а потом поклонился этой женщине. Как вскинет она руки в ужасе, как взвоет: — Йы-ы-ы-ы-а-а-а-а!!! Подхватилась — и бегом из комнаты. Господи, спаси!
"Нам нельзя говорить!"
Прошло месяца три или больше. В храме заканчивалась служба. Я, как всегда, пел на клиросе. Вдруг подходит та самая женщина, мать слесаря — я сразу узнал её. Стал молитвы читать. Вдруг она как бахнется в пол: "— Простите меня!!!" — "За что простить?" Не отвечает, только плачет и повторяет: "— Простите меня!" Несколько раз её спрашивал: "— Вы за что просите прощения?" Она лишь плачет и всё одно и то же повторяет. Я поднял её и повернулся к выходу: "— Ну, раз не говорите, то я ухожу". Она принародно опять упала мне в ноги и плачет во весь голос, кричит «Простите!», а за что — не говорит.
Думаю, может, стесняется при людях, вышел с ней на улицу, отошли в сторонку. "— За что вы просите прощения? Как я могу простить, не зная за что?" Я уже все понял — и за что она прощения просит, и почему назвать своей вины не может. Не действует на православного человека её «порча» — вот ей и тяжело. Всё же я попытался вытянуть из нее признание. Сказал, что не могу простить её неизвестно за что. "— Нам нельзя говорить!!!" — вдруг закричала она. "— А чего говорить нельзя?" — "Так… Нельзя!"
Тогда я напомнил ей, как она угощала меня (она до мелочей вспомнила, чем кормила), потом сидела у печки и вдруг сказала: «Никакого в этом толку нет».
— Помните, что вы мне ответили? — напомнил я. — Когда я спросил вас «В чём толку нет?», вы сказали: «В колдовстве!»
— Ой, нет, нет!!! Я так не говорила! — ойкнула женщина.
Я тогда выпрямился: — Как не говорили? Помните, чем угощали меня, — и не помните своих слов?
— Это со мной бывает… — протянула женщина. Словом, ни за что не хотела сознаваться.
— Ну, ладно, раз вам нечего сказать — как я прощать буду? Грех ваш остаётся с вами.
Так и ушёл.
Если только полностью отречься
Колдуну покаяться невозможно — если только от бесовских дел полностью отречься, всей жизнью своей, кровью смертные грехи омыть. А эта несчастная душа каяться не хотела. И когда она умирала, то совсем сошла с ума. Прости меня, Господи, я не судья ей. Но всё-таки что было — то и говорю. А рассудить надо. Не судить, а рассудить. Не осуждать их, не мстить — Боже упаси (ведь Бог пришёл спасти всех, всех — и бесноватых тоже исцелить)! Но защищать свою веру мы должны. Не дай Бог обратиться к врагу Божию. Избави Господи попасть в их общество.