«Где тонко, там и рвётся». Старая пословица будто нарочно придумана про Новгородскую республику. Снаружи – блеск: богатейший город Руси, ворота в Европу, вольные нравы, вечевой колокол. А внутри – трещина, которую не замазать никакими речами: пропасть между полусотней боярских семей, прибравших к рукам всё, и остальным городом, которому оставляли право поорать на площади. Вот за эту трещину Москва в итоге и взялась. И рвануло так, что от трёхвековой «вольности» остался один увезённый колокол…
А теперь по порядку. И без сантиментов.
Принято считать Новгород островком свободы среди деспотической Руси. Дескать, тут была демократия, а злая Москва её растоптала.
На самом деле никакой демократии в Новгороде не было.
Была олигархия. Самая натуральная. Власть кучки богатейших родов, обряженная в красивые одежды народного веча.
Кто такие «золотые пояса»
Начнём с главного вопроса: кто в Новгороде на самом деле правил?
Учебник бойко ответит: вече, народное собрание, все свободные горожане. Звучит красиво. Подумайте сами – тысячи людей на площади, всякий волен крикнуть своё слово, всякий равен. Прямо античные Афины на берегах Волхова.
А вот свидетельства историков рисуют картину куда менее благостную.
Над городом стоял Совет господ – узкий кружок из бояр, посадников да тысяцких. Заседал сей кружок, что характерно, не на площади под открытым небом, а в покоях архиепископа, на тихой Софийской стороне. Туда народ не звали. Там, как реконструируют историки, и обговаривалось главное загодя, дабы вече потом лишь утверждало готовое – ором и поднятием рук. (Сам облик этого органа во многом восстановлен наукой, и не все детали бесспорны – но что узкий боярский круг задавал тон, сомнений не вызывает.)
Заметьте, до чего ладно устроено. Прения, споры, борьба мнений – всё это оставалось за глухими стенами владычных палат. А на площадь выносили уже готовый приговор, и оставалось толпе только реветь да руки тянуть. Чем не нынешнее «голосование», где бюллетень подсчитан загодя, а народ зовут лишь для приличия…
Этих хозяев города хлёстко окрестил ганзейский источник начала XIV века – «триста золотых поясов». (Формула эта пришла из немецкого донесения, а не из русской летописи, как иногда думают.) Кто-то из историков уточняет, что число условное, а пояса – это вся знатная верхушка скопом. Суть от этого не меняется. Правила Новгородом не толпа, а сей узкий, прекрасно знавший себе цену слой богатеев.
А во главе всего сидел владыка – архиепископ новгородский. И сия фигура, между прочим, занятнейшая. Не просто духовный пастырь. Крупнейший в республике землевладелец, держатель городской казны, председатель того самого Совета господ. В руках одного человека – и церковь, и деньги, и большая политика. Говоря современным языком, оный владыка совмещал посты главы центробанка, министра иностранных дел и спикера парламента разом. Хорош «островок народной свободы», нечего сказать!
И ведь не выскочка какой, не временщик. Помянутый владыка избирался вечем и сидел на своём месте десятилетиями, переживая иных князей и посадников. Прибавьте к сему монастырскую братию, что держала за собой изрядную долю новгородских земель, – и картина выходит прелюбопытная. Никакого тебе народоправства. Сплочённая корпорация землевладельцев, духовных и светских, поделившая город промеж собой по-семейному.
Выборы, которые не были выборами
«Но позвольте, – скажет внимательный читатель, – посадников-то ведь выбирали! На вече, всем миром!»
Выбирали. Это правда. Вопрос лишь в том, из кого выбирали.
Тут самое время вспомнить труды академика Валентина Лаврентьевича Янина – человека, который полвека копал новгородскую землю в самом прямом смысле и знал предмет, как никто. Так вот, по Янину, вечевая толпа лишь утверждала кандидатуры, заранее обговорённые всё в том же боярском кругу. А само посадничество десятилетиями кочевало между двумя-тремя знатными родами – Мишиничами да потомками Мирошки Нездинича. От отца к сыну, от брата к брату.
Заметьте, как изящно. Должность вроде выборная, а на деле наследственная. Семейный подряд.
Со временем, правда, число посадников множилось – по реконструкции историков, от шести мест к нескольким десяткам к закату республики. Демократизация? Как бы не так. Просто кресел сделали больше – ровно настолько, чтобы хватило на все боярские семьи. Чтобы никого из «своих» не обидеть. Число должностей подогнали под число кланов – вот и вся арифметика новгородской «свободы»…
В сущности, перед нами акционерное общество. Полсотни семей-пайщиков поделили город, как доходное предприятие, и расставили своих людей на хлебные места. А вся прочая масса горожан – это, выражаясь грубо, миноритарии без права голоса. Покричать на собрании дозволено. Решать – нет.
Вече, или Божий суд кулаками
Теперь о самом вече. О священной этой «древнерусской демократии».
Картинку нам рисуют умилительную: стоит честной народ, степенно обсуждает дела, голосует по совести. Тьфу. На деле всё было куда колоритнее.
Голосовали в Новгороде не подсчётом, а криком. Кто кого переорёт. А коли глотки оказывались равны и ни одна сторона не уступала – в ход шли кулаки. Прямо там, на месте.
Вот тут позвольте процитировать наблюдение историков, изучавших вечевые порядки: приговор нередко «вырабатывался насильственным способом, посредством драки: осилившая сторона признавалась большинством».
Вдумайтесь в эту чеканную формулу. Большинством признавалась та сторона, что одолела в драке. Не та, за которой правда или хоть численный перевес, – а та, что крепче бьёт.
А коли город раскалывался всерьёз, случалось и того краше: собирались два веча сразу, на двух берегах Волхова. И сходились решать спор на Великом мосту – с дрекольем, врукопашную. Кого с моста в реку спихнули, та партия и «победила на выборах».
И вот это, дорогие мои, у нас принято называть колыбелью русского народоправства…
Сами понимаете, в такой системе побеждал не тот, кто прав, а тот, кто привёл на мост больше дюжих молодцов. А кто мог нанять, вооружить и накормить толпу горлопанов покрепче? Ясное дело – те самые золотые пояса. Боярин выводил на площадь своих закупов, должников, прихлебателей – и «глас народа» начинал звучать на удивление складно, в нужную боярину сторону.
Тут уж всякий проныра из боярских прихвостней знал своё дело туго: за хозяйский кошель он переорёт кого хошь, а коли надо – и в Волхов спихнёт. Голодранцы с посада шли на мост не за идею, а за чарку да за обещанную деньгу. Сие, с позволения сказать, и есть та самая прямая демократия, которой нас учат умиляться…
Демократия, прямо скажем, своеобразная.
Марфа, которая торговала городом
И вот на этой сцене появляется главная героиня новгородской драмы – Марфа Борецкая. Та самая Марфа-посадница, которую романтики потом запишут в светлые мученицы за вольность.
Разберёмся, что это была за дамочка.
Вдова посадника Исаака Борецкого, богатейшая боярыня Новгорода, владелица необъятных вотчин. После смерти мужа она встала во главе целой партии – той, что любой ценой не желала покоряться Москве. Казалось бы, патриотка, борец за независимость. Так?
Не совсем так. Точнее – совсем не так.
Ибо за независимость от Москвы Марфа с присными боролась весьма своеобразно: сговариваясь отдать Новгород… под власть Литвы и польского короля Казимира. Меняли, выходит, одного государя на другого, более чуждого, иной веры. Лишь бы новый сюзерен сидел подальше и не лез в боярские вотчины.
Вот вам и вся «борьба за свободу». Не за свободу города она шла, а за свободу полусотни семей и дальше доить этот город, ни перед кем не отчитываясь. А что до веры и Руси – побоку, лишь бы кошель цел остался.
По моему глубокому убеждению, никакая Марфа не героиня. Это умная, властная и абсолютно беспринципная хозяйка тонущего предприятия, до последнего пытавшаяся продать его подороже – хоть чёрту, хоть Казимиру.
И, сдаётся мне, вся та контора, что собиралась вокруг неё на Софийской стороне, прекрасно понимала, что творит. Не за веру стояли, не за Русь. За вотчины. За право и впредь грести с города оброк, никому не кланяясь. А под какой короной – литовской ли, польской ли – им было, прямо скажем, глубоко безразлично. Лишь бы оная корона сидела подальше да в боярский сундук не заглядывала.
Шелонь: как «свободные люди» не пожелали драться
В 1471 году чаша терпения Ивана III переполнилась. Московский государь двинул рать на строптивый город.
И вот тут-то выяснилось кое-что любопытное о хвалёном новгородском единстве.
Летом, на реке Шелони, сошлись два войска. Новгородское ополчение было многочисленным – источники называют и сорок тысяч, хотя историки эту цифру справедливо ужимают. Москвичей же насчитывалось куда меньше. Казалось бы, числом задавят.
Не задавили.
Потому что воевать новгородцы не пожелали. Ополчение из ремесленников да торговцев согнали на поле силком, и сражаться за боярские интересы оно особо не рвалось. А владычный полк – лучшая, отборная часть новгородской рати – и вовсе отказался вступить в бой. Дескать, шли мы воевать с псковичами-отступниками, а не с Москвой, и точка.
Поразительная деталь, не правда ли? В решающей битве за свою хвалёную вольность отборный полк новгородцев просто постоял в сторонке. Не за что было умирать. Свобода-то, как мы выяснили, была боярская, не народная. А за чужие сундуки кровь проливать охотников немного…
Рискну сказать больше. Вот этот отказ владычного полка я считаю самым честным голосованием за всю историю новгородской «вольности». Без крика, без драки на мосту, без подкупленных горлопанов. Люди просто посмотрели, за что их зовут умирать, – и тихо опустили оружие. И сей молчаливый приговор стоил всех вечевых воплей, вместе взятых.
Кончилось всё разгромом. Карамзин, пересказывая летописи, рисовал картину апокалипсическую:
«Дым, пламя, кровавые реки, стон и вопль от востока и запада неслись к берегам Ильменя. Москвитяне изъявляли остервенение неописанное: новгородцы-изменники казались им хуже татар».
Ценная, кстати, деталь насчёт татар. В московском войске татарская конница касимовского хана как раз и состояла – союзником Москвы. Так что «хуже татар» – это, что называется, для красного словца…
Сына Марфы, посадника Дмитрия Борецкого, взяли в плен. И казнили. Как государственного изменника – за переговоры с Литвой. Москва, в отличие от веча, считать умела и шутить не любила.
Один колокол на память
После Шелони Новгород ещё трепыхался. Марфа всё писала Казимиру, всё ждала подмоги с запада. Не дождалась, разумеется: помощи не пришло. Англичанка, как известно, гадит, а лях обещает – но это уже из другой эпохи присказка, хотя суть та же.
В 1477–1478 годах Иван III пришёл снова. И на сей раз – всерьёз, навсегда.
Когда новгородцы попытались торговаться о старинных правах, государь ответил коротко и ясно. Слова эти стоит привести – в них вся развязка трёхвековой истории:
«В Новгороде не быть ни вечевому колоколу, ни посаднику, а будет одна власть государева, как в стране московской».
И стало по слову его.
В январе 1478 года московские полки вошли в город без боя. Вече разогнали. Вечевой колокол – тот самый символ вольности, под звон которого триста лет собиралась площадь, – сняли и увезли в Москву. Чтобы звонил теперь со всеми наравне, не выскакивая.
А дальше Москва поступила с боярской республикой по-хозяйски сурово. Золотые пояса выселили вон, на московские земли, подальше от родовых гнёзд и привычной клиентелы. Их необъятные вотчины – а заодно земли владыки и богатейших монастырей – отписали в казну. Подрезали корень, на котором три века держалась боярская власть.
Приём, замечу, не новый, но безотказный. Оторви знатный род от его земли, от его должников, от той самой толпы прихлебателей, что орала за него на вече, – и грозный боярин враз превращается в обыкновенного помещика средней руки. Без вотчины золотой пояс – уже и не пояс вовсе, а так, ремешок. Иван III сию нехитрую истину понимал прекрасно и провёл переселение с купеческой обстоятельностью, дабы и духу прежней корпорации в городе не осталось.
Самоё Марфу с внуком увезли в Москву. Дальнейшая её судьба точно не известна: по одной из версий, её сослали в Нижний Новгород и постригли в монахини под именем Марии – и там, в Зачатьевской обители, бывшая некоронованная королева Новгорода окончила свои дни простой инокиней; по другим сведениям, до монастыря дело не дошло и её казнили. Так или иначе – без вотчин, без власти, без колокола.
Так что же это было?
Здесь, разумеется, самое время вступить хору поклонников новгородской вольницы: загубили, мол, ироды московские росток русской демократии! Был бы у нас свой парламент с тех самых пор, кабы не Иван-душитель!
Дайте отдышаться от этого пафоса. И давайте рассудим трезво.
Никакой демократии Москва не губила – по той простой причине, что губить было нечего. Не было в Новгороде власти народа. Была власть денег. Власть полусотни семей, которые драли три шкуры с собственного города, подделывали «выборы», нанимали крикунов на вече и под конец совсем уж собрались продать Русь Литве – лишь бы сохранить свои барыши.
И когда пришла Москва, простой новгородец за эту «свободу» воевать не пошёл. Постоял на Шелони – и разошёлся по домам. Вот вам и весь приговор, вынесенный самим народом задолго до историков.
Я вовсе не пою осанну Ивану III – крутой был государь, и рука у него была тяжёлая. Но в новгородском деле он, на мой взгляд, всего лишь убрал гнилую декорацию. За расписным фасадом «вольного города» давно уже не было ничего, кроме сундуков да спеси.
Колокол увезли. Свободу? Свободу увозить было неоткуда. Её там и не водилось…