Первый русский автобиограф. Вот кем был Владимир Мономах, а вовсе не только воином и собирателем земель. Задолго до всякой моды на мемуары он сел и собственноручно описал свою жизнь так, как считал нужным. С нужными акцентами. С нужными умолчаниями. И добился того, о чём любой нынешний имиджмейкер может только мечтать: его версия себя пережила века и стала канонической…
Принято считать Мономаха идеальным русским князем. Мудрец, воин, бессребреник, написавший детям трогательное «Поучение». Эдакий святой с мечом в одной руке и пером в другой. Образ хорош, спору нет.
На самом деле перед нами фигура куда занятнее иконы.
Не лицемер, упаси боже. А тончайший политик, который умел подать себя так, что и через девять веков о нём говорят одно хорошее… Согласитесь, это дорогого стоит.
Грек по матери, расчётчик по натуре
Начнём с прозвища. Откуда оно?
Мать Владимира была, по летописному преданию, родственницей византийского императора Константина IX Мономаха – не то дочерью его, не то племянницей. Точности тут, как водится, не добиться: даты и родословные ранней Руси – материя зыбкая. (Имя её источники и вовсе не сохранили.) Но родовое греческое имя, означающее «единоборец», прилипло к русскому князю намертво.
Заметьте иронию. Будущий образец русского благочестия носил на себе печать утончённого, лукавого, насквозь интриганского Константинополя. И печать сия, сдаётся мне, проступала в нём всю жизнь…
Родился он в 1053 году. Эпоха, прямо скажем, аховая. Единой Руси нет и в помине – есть десяток грызущихся между собой княжеств, и каждое тянет одеяло на себя. С юга накатывают половцы, жгут сёла, угоняют людей в полон. А князья вместо общего отпора режутся за уделы да ещё и зовут тех же половцев в союзники – друг против друга. Тут уж не до единства…
Вот в этом гадючнике Мономаху и предстояло сделаться первым человеком. Без подарков на блюдечке. Своим умом.
Письмо, после которого нельзя не простить
А теперь о самом тонком ходе во всей его биографии.
Был у Владимира двоюродный брат Олег Святославич, князь беспокойный, дерзкий, вечно водивший на Русь половецкие полки. Оный субъект ради лишнего удела готов был привести на родную землю кого угодно. За что и прозвали его позднее Гориславичем. Меж двумя братьями шла долгая усобица. И вот в сентябре 1096 года под Муромом случилось страшное: в бою с Олегом погиб сын Мономаха, юный князь Изяслав.
Сына сгубил, по сути, двоюродный дядя – родная кровь. Казалось бы – кровь за кровь, и вся недолга…
А Мономах поступил иначе. Он сел и написал Олегу письмо.
Письмо это сохранилось в единственном списке, в той же Лаврентьевской летописи, что и «Поучение». И письмо это, скажу я вам, гениально. Отец, потерявший сына, не грозит, не клянёт убийцу. Он… прощает. Вот его слова, обращённые к Олегу:
«А сноху мою послати ко мне, зане несть в ней ни зла, ни добра, да бых, обуимъ, оплакалъ мужа ея… и сядеть акы горлица на сусѣ древѣ желеючи, а язъ утѣшюся о Бозѣ».
Вдуматься только. Он просит прислать ему вдову погибшего сына – дабы вместе оплакать. И сравнивает несчастную с горлицей на сухом дереве. И добавляет, обращаясь к убийце своего ребёнка: ни враг я тебе, ни мститель…
Подумайте сами, что должен был почувствовать Олег, читая такое. И что почувствовали все, кто это письмо потом читал. Сила тут не в мече – в слове. Тот, кто прощает убийцу сына, поднимается над врагом так высоко, что любая месть выглядит мелкой вознёй.
Меж тем – и это важно – письмо вовсе не было частным. Его читали, переписывали, оно работало на репутацию. Говоря современным языком, Мономах выпустил заявление, после которого моральный счёт между ним и Олегом был закрыт навсегда. И закрыт в его, Мономахову, пользу.
Холодный расчёт? Да. Но и подлинное горе тоже. Одно другому, как видим, не мешает.
Как вече приползло на коленях
В 1113 году умер великий князь киевский Святополк Изяславич. И Киев взорвался.
Народ, доведённый поборами ростовщиков и сановных проныр, кинулся громить дворы. Трясло и тысяцкого Путяту, и всю эту менял-процентщиков контору. Кто из бояр успел нахапать на чужой беде – тот за добро своё уже не чаял уцелеть… Перепуганные бояре да митрополит шлют гонцов в Переяславль – к Мономаху. Спаси, князь, иначе разнесут и палаты, и монастыри!
И тут начинается самое интересное.
Мономах… отказывается. Раз отказывается, другой. Лишь когда ему намекнули, что мятеж вот-вот спалит всё, соглашается войти в город.
Красивая сцена, не правда ли? Не он рвался к власти – власть на коленях приползла к нему. Однако обратите внимание на одну деталь, о которой благочестивые пересказы помалкивают.
По лествичному праву, по тогдашнему закону о престолонаследии, киевский стол Мономаху вообще-то не причитался. Ближе по очереди стояли Святославичи – сыновья Святослава, тот же Олег с братьями. И заняв Киев, Мономах эту священную очередь попросту перешагнул. Закон побоку, раз народ зовёт.
Гениально обставлено, прямо-таки безупречно. Сначала дважды отказаться – чтобы все видели твоё бескорыстие. Потом «уступить мольбам» и сесть на стол, который тебе по закону не положен. И никто не посмеет крикнуть «узурпатор», ибо ты же не рвался, тебя умоляли!
А сев в Киеве, сей мудрый муж первым делом издал «Устав о резах» – ограничил грабительский процент ростовщиков, облегчил долю закупов и холопов. Народ умаслен, бояре спасены, репутация защитника бедных обеспечена. Одним выстрелом – три зайца.
Любой нынешний политтехнолог за такую комбинацию отдал бы полцарства.
«Поучение» как памятник самому себе
И вот главное сочинение. То самое «Поучение детям», ради которого Мономаха и помнят добрым словом.
Написал он его, как полагают историки, около 1117 года – уже стариком за шестьдесят, на склоне долгой жизни. И это, по моему глубокому убеждению, не просто отеческое наставление. Это продуманный автопортрет. Завещание не столько детям, сколько потомству.
Чему он учит? Вещам прекрасным, спору нет.
«Старых чти, как отца, а молодых – как братьев». «Жену свою любите, но не давайте ей власти над собою». А леность, наставлял он, – праматерь всех бед. Не лгите, не ленитесь, привечайте гостя, не давайте сильным погубить слабого. Всё верно. Всё благородно.
А вот дальше самое любопытное. Мономах принимается рассказывать о себе. И тут смирение куда-то девается.
Он скрупулёзно, с гордостью перечисляет свои труды: восемьдесят три больших похода совершил, да девятнадцать раз мирился с половецкими ханами, а уж сколько зверя добыл на ловах – и не счесть. Туры его на рогах носили, лось топтал, вепрь меч у бедра оторвал, медведь кусал…
Вспомните, как это работает. Под видом скромного наставления детям человек оставляет потомкам подробнейший список собственных подвигов. С цифрами. Заверенный, что называется, лично.
Это не лицемерие. Это мастерство.
Здесь, разумеется, самое время вступить хору ревнителей: да как смеете вы, мол, приземлять святого князя до уровня сочинителя саморекламы! Это же духовный памятник!
Отвечу так. Памятник – да. Только памятник, который герой воздвиг себе сам. И воздвиг с таким умом, что мы любуемся им по сей день, не замечая работы резца.
Так кто же он?
Был ли Мономах хорошим правителем? Несомненно. Он на время усмирил усобицы, был среди главных зачинщиков Любечского съезда с его знаменитым «каждый держит отчину свою», бил половцев так, что те надолго присмирели, собирал распадавшуюся землю. Крепкий хозяин, каких поискать…
Но рядом с воином и хозяином в нём всю жизнь жил тончайший мастер репутации. Он умел простить так, чтобы это запомнили. Отказаться так, чтобы получить. Поучать так, чтобы прославить себя.
И в этом, сдаётся мне, никакого греха нет. Грех – это когда за громкими словами пустота. А у Мономаха за словами стояли дела: походы, мир, закон, единая на краткий срок Русь.
Просто давайте называть вещи своими именами. Перед нами не блаженный старец, по случайности оставивший миру дивную книжку. Перед нами первый на Руси человек, понявший простую истину: можно выиграть сражение мечом, а можно – правильно рассказанной историей. И вторая победа долговечнее…