Ключи лежали на столе, и Гена накрыл их ладонью раньше, чем я успела снять пальто.
— Чтобы не потерялись, — проговорил он и убрал связку в карман куртки. Тот же карман, где у него рулетка.
В квартире пахло валокордином и пылью. Дядя ещё лежал в морге, до похорон оставалось два дня, а в его комнате уже стоял запах чужих людей. Рая открывала серванты. Лена ходила вдоль книжных полок и читала корешки так, будто выбирала, что забрать в маршрутку. Кто-то двигал стулья. Кто-то проверял, открывается ли балкон.
Я стояла в проёме и держала сумку обеими руками. Холщовую, через плечо, я её даже сидя не снимаю, привычка библиотекаря, у нас всё время что-то норовят унести.
— Оль, ты проходи, не стой, — позвала Рая, не оборачиваясь. — Помоги вот, тут сервиз надо пересчитать.
Я не стала спрашивать, зачем считать сервиз человека, который ещё не похоронен. Я знала зачем. И они знали, что я знаю. Просто так у нас принято: называть это «навести порядок».
Дядина комната была маленькая. Письменный стол, кровать, два книжных шкафа до потолка. На подоконнике термос. Он пил из него чай весь день, не доверял чайнику, говорил, что чайник остывает, а это нерационально. На столе лежали очки. Дужка примотана синей изолентой. Он мог купить новые. Семьдесят лет преподавал математику и считал каждую копейку не от бедности, а из принципа: вещь работает, значит, работает.
Я взяла очки и положила в карман. Никто не заметил. За очки в этой комнате не дрались.
Я ходила к дяде по четвергам. Пятнадцать лет, каждый четверг, с тех пор как умерла мама.
Сначала по обязанности, он был её старший брат, больше у него никого. Потом перестала понимать, кто кого навещает. Я приходила в шесть, он ставил термос, доставал коробку. Старую картонную коробку из-под обуви, перетянутую канцелярской резинкой. В ней лежали шахматы. Деревянные, потёртые, белый король без креста наверху, отломился ещё при мне, в девяносто каком-то году, и дядя его не клеил. Говорил: король и без короны король, корона его не делает.
Играл он зло. Не поддавался никогда, даже когда мне было десять. Выигрывал и объяснял: «Это не обидно, Оля. Это арифметика. Ты сделала на два хода меньше расчётов, чем я. Сядь и посчитай, где». Я садилась и считала. Иногда находила. Один раз, лет в двенадцать, я его обыграла, по-честному, он сам потом признал, проверив запись. Не похвалил. Сказал только: «Запомни эту партию. У тебя их будет немного». Я тогда обиделась. Сейчас думаю это была похвала, просто на его языке, где лишних слов нет, как лишних фигур на доске.
Про деньги он со мной не говорил ни разу. Я знала, что квартира у него хорошая, две комнаты в сталинском доме, потолки под три метра. Знала, что есть дача и какой-то вклад. Но это было как знать, что у соседа есть машина: к тебе отношения не имеет. Мне в голову не приходило прикинуть, сколько это стоит. Теперь думаю, может, зря не приходило. Была бы хоть как все, не выделялась.
Один раз я всё-таки принесла ему денег. Глупость, конечно. У него тогда полетел холодильник, я узнала случайно и привезла конверт. Он не взял. Сел напротив, сложил руки и объяснил, как объяснял теорему: «Оля, если ты дашь мне эти деньги, в следующий четверг я буду думать не о партии, а о том, сколько тебе должен. А долг портит игру. Забери и купи себе книжку». Я забрала. Холодильник он починил сам, паяльником, потом показывал мне результат с тихой гордостью, как пятёрку в дневнике. Тогда я не поняла, почему он скорее перепаяет старый компрессор, чем возьмёт чужой конверт. Сейчас, кажется, поняла. Он всю жизнь вёл свой невидимый счёт: кто приходит к нему с конвертом, а кто без.
В последний четверг он не доиграл партию. Сказал, устал, голова. Расставил фигуры, как стояли, накрыл коробку газетой. «В следующий раз, — пообещал. — Тут интересно складывается». Следующего четверга не было.
Гена приехал на второй день с рулеткой.
Я сама видела. Стояла на кухне, грела термос, да, термос, я по привычке взяла его, а не чайник, а Гена ходил по комнатам и тянул жёлтую ленту от стены к стене. Записывал цифры в телефон.
— Тут стену можно убрать, — говорил он Лене. — Кухню сюда, спальню туда. Студия выйдет метров пятьдесят. Знаешь, сколько за такую в этом доме просят?
Лена знала. Назвала сумму. Я её не повторю, не оттого что забыла, а оттого что после неё в комнате стало как-то особенно тихо, и эту тишину повторять не хочется.
Лена тем временем сняла с полки книгу, повертела, глянула на форзац, нет ли дарственной, автографа, чего ценного, и опустила в свою сумку. Не из любви к чтению. Просто рука у неё работала отдельно от головы: видит вещь без хозяина берёт. Дядя называл это «синдром пустой квартиры». Говорил, в человеке оно включается на похоронах само, как свет в подъезде на движение. Я тогда смеялась. Теперь смотрела, как Ленина рука тянется к корешкам, и думала: он и это сосчитал заранее.
— Гена, — позвала я. — Может, после похорон?
Он повернулся. Оглядел меня так, как смотрят на человека, который не понимает простых вещей.
— Оль, ты не суетись. Я как старший беру на себя. Тебе же лучше — ничего делать не надо. Доли потом по-взрослому посчитаем, всё честно.
— По-взрослому это как?
— По справедливости. Кто сколько вложит в ремонт, кто как помогал.
Я хотела сказать, что помогал дяде один человек и это была не его рулетка. Промолчала. У нас в семье «промолчала» глагол совершенного вида. Сделал его и дело сделано, можно ставить галочку.
Он смотал ленту и убрал в карман. К ключам.
Рая воевала за сервиз. Не вслух, она никогда не вслух. Она пришла на третий день с большой клетчатой сумкой и стала заворачивать чашки в газету. Двенадцать персон, кузнецовский, дядя его берёг и доставал три раза в год.
— Это мамин, — объявила Рая. — По линии бабушки. Так что это, считай, ко мне возвращается.
Бабушка у нас была одна на всех, но в Раиной арифметике она почему-то выходила больше Раиной, чем чьей-либо ещё. Я смотрела, как она считает чашки. Губы шевелились. Дошла до одиннадцати, нахмурилась, пересчитала.
— Одной не хватает, — проворчала она с упрёком, будто это я её спрятала.
— Может, разбилась.
— Дядя не бил посуду. Он был аккуратный.
С этим не поспоришь. Он был аккуратный до того, что подписывал банки с крупой и ставил галочку, если съел половину. Я однажды видела на гречке: «ост. 47%». Спросила зачем. Он ответил: «Чтобы знать, когда покупать, а не когда кончится. Это разные вещи, Оля». Тогда я засмеялась. Сейчас, глядя на Раю с её одиннадцатью чашками, я думала: он всю жизнь считал остатки, и вот мы, его остаток, родня, и он, наверное, давно подвёл по нам черту и записал процент. Какой, я боялась представить.
Рая завернула одиннадцать чашек и забрала сумку. Про дачу сказала отдельно, в дверях: дача «вообще-то обсуждается». И ушла, не дожидаясь ответа. Никто не ответил. Дача осталась висеть в воздухе, как и всё в этой квартире, где живые делили, а мёртвый молчал.
На похоронах было одиннадцать человек.
Я считала, научилась у дяди считать всё, теперь не могу остановиться. Одиннадцать, из них четверо соседи и бывшая коллега из школы, маленькая старушка, которая плакала по-настоящему. Остальные семеро были родня. Родня стояла группой и переговаривалась вполголоса, и я слышала обрывки. «…оценщика бы вызвать». «…а дача в собственности или как». «…Костя, ну что там по счёту, посмотрел?»
Костя, внучатый племянник, ему двадцать три. Он стоял с телефоном и что-то листал. Потом наклонился к матери и сказал негромко, но я была близко:
— Там нормально. Я смотрел в марте.
Я не сразу поняла, что значит «смотрел в марте». Поняла позже. Костя гостил у дяди в марте, один раз, на час, и за этот час успел заглянуть в банковское приложение. Дядя, думаю, тоже это понял. Дядя вообще всё понимал, просто молчал, у нас это семейное, только у него глагол был несовершенного вида. Он молчал и наблюдал. Копил наблюдения, как я гречку.
Я вспомнила, как он однажды, года три назад, сказал мне за доской: «Знаешь, в чём разница между тобой и остальными? Ты приходишь в четверг, когда от меня ничего не нужно. Остальные придут в один день, все сразу. Я даже знаю в какой». Я тогда отмахнулась, мол, дядя, ну что вы. А он переставил коня и добавил: «Не спорь. Это не пессимизм. Это статистика». И вот они стояли все сразу, в один день, ровно как он сосчитал.
Гроб опускали, старушка-коллега крестилась, а Гена в это время отошёл к ограде и говорил по телефону. Я слышала: «…да, после девятого дня сразу к нотариусу, я узнавал». Он не плакал. Он планировал. И я стояла рядом, тоже не плакала, и думала: чем я лучше? Я хотя бы пришла к нему живому. Но пришла-то сегодня не на похороны его жизни, а вот сюда, где всё уже про метры и доли.
Я положила в гроб не цветы. Я положила старую газету, ту самую, которой он накрыл недоигранную партию. Никто не спросил, что это. У нас не спрашивают, если у предмета нет цены.
Старушка-коллега подошла ко мне у ограды, когда всё кончилось. Спросила тихо: «Вы Оля? Он про вас рассказывал». Я кивнула. «Говорил, единственная, кто играет, а не подыгрывает». Она пожала мне руку сухой маленькой ладошкой и отошла. Больше мы не виделись. Из всех, кто стоял у могилы, она одна знала про меня то, чего не знала родня, — и она же одна пришла не за метрами, а к человеку. Я смотрела ей вслед и думала, что дядя, наверное, и её сосчитал тоже. В правильную колонку.
Звонок от нотариуса был на десятый день. Звонили всем.
Я узнала об этом так: позвонила Рая и сообщила, что «нас всех вызывают», и в её голосе было торжество человека, дождавшегося открытия сезона.
— Четырнадцатого, в одиннадцать, — продиктовала она. — Захвати паспорт. И, Оль… ты не обижайся, но ты особо не рассчитывай. Ты ему кто? Племянница, как и Гена. По закону доли равные, но он говорит, что больше вложился.
— Во что вложился?
— Ну, он хлопотал. Морг, агентство. Это всё деньги.
Я ответила, что не обижаюсь. Это была правда. Обижаться можно на того, от кого чего-то ждёшь, а я не ждала ничего.
В тот же вечер они всё посчитали. Я знаю, потому что Лена скинула в семейный чат табличку. Настоящую, в экселе. Столбцы: «наследник», «степень родства», «доля по закону», «корректировка (вклад в орг.)», «итог». Напротив моей фамилии в графе «корректировка» стоял ноль, а в «итоге» самая маленькая цифра из всех. Гена внизу приписал: «Это предварительно, по-братски обсудим».
Я смотрела на таблицу и думала: дядя бы оценил. Не содержание — форму. Он любил, когда люди показывают себя в цифрах. «Человека, Оля, видно не в словах, а в том, что он считает». Я закрыла чат и не ответила. Опять совершенный вид.
Я вспомнила, как однажды, года за два до конца, он сам показал мне такую же таблицу. Не в экселе, на тетрадном листе, от руки, графа к графе. «Смотри, — сказал он. — Это я посчитал, кто из родни звонил мне за год и зачем». Графа «зачем» была заполнена коротко: «деньги», «дача», «прописать ребёнка в центр», «спросить, как здоровье» — последнее стояло напротив одной строки. Моей. Я тогда испугалась этой бухгалтерии, сказала, что нельзя так про близких. Он пожал плечами: «Я не сужу. Я фиксирую. Суд будет потом, не мой». Я думала, он шутит. Он не шутил. Он просто заранее знал, какой документ напишет, и собирал к нему доказательную базу методично, как готовил контрольную.
Накануне оглашения я сидела на кухне и убеждала себя, что они не плохие. Это важно было, убедить. Иначе как с ними жить дальше, на одних поминках, на одних свадьбах. Я говорила себе: горе всех берёт по-разному. Гена не злодей, он просто не умеет иначе, он всю жизнь всё мерил, даже горе у него выходит в метрах. Рая несчастная, у неё пенсия и больные ноги, ей этот сервиз, не жадность, а хоть что-то своё. Костя молодой, дурак, перерастёт. Все они не со зла. Просто человек так устроен: где пахнет наследством, там у него отрастает калькулятор вместо сердца, и это, наверное, не вина, а беда.
Я почти себя уговорила. И себя заодно. Я ведь тоже взяла. Очки взяла. И шахматы.
Шахматы я забрала в первый же день, пока никто не видел. Сунула в холщовую сумку, под книжку, унесла. Не потому что они чего-то стоят пять рублей им цена на блошином рынке. Просто я не могла представить, что коробку с резинкой возьмёт в руки Лена и прочтёт её тем же взглядом, каким читала корешки. Шахматы были не имуществом. Шахматы были четвергами.
Я достала коробку, сняла резинку. Белый король закатился в угол, без короны, потёртый там, где его держали пальцы. Его и мои, пятнадцать лет. Я не стала расставлять. Положила резинку обратно. Завтра нотариус, подумала я, завтра всё закончится: Гена получит свою студию, Рая свой сервиз, а я приду домой и буду жить как жила. Четвергов всё равно больше нет. Какая разница, чья будет квартира. Спала плохо.
Нотариус оказалась немолодой женщиной с очками на цепочке.
Светлана Игоревна. Кабинет тесный, нас набилось семеро, плюс двое незнакомых, свидетели, как потом выяснилось. Гена сел ближе всех к столу. Рая держала на коленях паспорт обеими руками, как билет на поезд. Я устроилась у стены, сумку не сняла.
— Прежде чем начать, — сказала Светлана Игоревна и сняла очки с цепочки, положила перед собой, — объясню процедуру. Аркадий Петрович оставил закрытое завещание. Это значит, текст он написал сам, от руки, запечатал, и до этой минуты его не видел никто. Включая меня.
В комнате стало тихо. Гена подался вперёд.
— То есть как — никто не видел? А оно вообще законное?
— Вполне. Написано собственноручно, при двух свидетелях принято на хранение. — Она показала конверт с подписями. — Конверт цел. Сейчас я его вскрою и оглашу полностью. Полностью — значит весь текст, какой бы он ни был. Таков порядок.
Она вскрыла конверт ножом для бумаги. Достала несколько листов, исписанных мелким, очень ровным почерком. Я узнала его через всю комнату. Так он писал на полях моих проигранных партий: «здесь ты поторопилась».
Светлана Игоревна надела очки и стала читать.
— «Я, Аркадий Петрович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, что, учитывая мой возраст и мою родню, само по себе достижение, завещаю всё принадлежащее мне имущество следующим образом».
Гена улыбнулся. Решил, что вступление, стариковская шутка, а суть будет дальше, нормальная, с долями.
— «Квартиру, дачный участок и денежный вклад в полном объёме завещаю городскому хоспису. Полностью. До копейки».
Тишину я слышала физически. Как давление в ушах перед самолётом.
— Это ошибка, — сказал Гена. — Это он не в себе писал.
— Читаю дальше, — отозвалась Светлана Игоревна ровно. — «Предвижу, что Геннадий сейчас говорит, будто я был не в себе. Гена, я преподавал математику до восьмидесяти одного года и проверял твои примеры за восьмой класс. В уме я был куда дольше, чем ты в школе. Тебе оставляю рулетку. Ты уже трижды обмерил мою квартиру, последний раз — за сутки до того, как я перестал дышать. Точность пять миллиметров. Профессионализм уважаю».
Гена открыл рот и закрыл. Рука сама нашла в кармане рулетку.
— «Рае оставляю сервиз. Тот, что она пересчитывала каждый раз, заходя проведать. Двенадцать персон, Рая. Я тоже считал. Одной чашки нет с две тысячи девятого. Я знаю, у кого. Ты унесла её, когда мы поминали твоего мужа. Тогда я промолчал. Теперь говорю».
Рая стала красной. Паспорт в её руках дрогнул.
— «Косте оставляю пароль от банковского приложения. Он его и так знает: подсмотрел в марте, пока я искал ему чай. Баланс видел. Пусть теперь увидит, куда баланс ушёл. В хоспис, Костя. Там тоже есть приложение, можешь следить за поступлением».
Костя смотрел в пол. Кто-то нервно усмехнулся, не он.
— «Лене, которая была у меня в гостях один раз, и то перепутав адрес, оставляю совет. Эксель хороший инструмент. Но графу «что человек сделал хорошего» в нём не предусмотришь. А жаль. У тебя бы вся семья ушла в минус, и баланс наконец сошёлся бы с реальностью».
Светлана Игоревна перевернула лист.
— «Остальным, кто приехал делить квартиру, пока я ещё остывал в морге, — общая строка, экономлю бумагу. Я вас слышал. Слух уходит последним, мне это объяснил врач, а врачам в таком вопросе я верю больше, чем родне. Вы стояли над моим гробом и обсуждали оценщика. Так вот: оценщик не понадобится. Оценка уже произведена. Мной, при жизни, не торопясь. Результат вы держите в руках».
В кабинете стало душно. Гена дёрнул воротник. Рая смотрела на свой паспорт, будто там мог найтись другой ответ.
Я сидела и не дышала. Он шёл по кругу. По всем. Я ждала своей строки и боялась её. Если он прошёлся по каждому, значит, и по мне. Я ведь тоже взяла. Очки. Шахматы.
— «Это почти все, — продолжала Светлана Игоревна, и голос её не дрогнул ни на одной фамилии. — Я сказал «почти». Есть один человек, про которого мне нечего написать едкого, и это меня даже немного огорчает: писать едко я люблю».
Я почувствовала, как все головы поворачиваются. Медленно. Сначала Гена. За ним Рая. Следом Лена. Ко мне.
— «Оле оставляю шахматы. И всё. Денег не оставляю: она бы не взяла, а если бы взяла, перестала бы быть единственной, с кем я играл на равных. Оля приходила пятнадцать лет по четвергам. Ни разу не спросила, кому я всё оставлю. Думаю, ей и сейчас неловко это слушать. Оля, тебе неловко, я знаю. Перестань теребить лямку сумки».
Я отпустила лямку. Рука сама.
В коридоре они сбились в кучу и заговорили все разом.
— …почерковедческая ничего не докажет, у стариков почерк прыгает…
— …а свидетели кто? Может, подставные…
— …Оль, ты вообще куда? Ты же с нами должна, ты тоже обделённая…
Я остановилась. Обделённая. Раньше, в кабинете, Гена встал и сказал ещё одну вещь, я не привела её там, приберегла для этого коридора, где она прозвучала по-настоящему.
— Удобно, — сказал он тогда, глядя на меня. — Она к нему таскалась пятнадцать лет, а оказывается, неспроста. Окучивала старика. И вон, шахматы ей. Может, они антикварные. Может, там цена.
— Им пять рублей цена, Гена.
— Это мы посмотрим. Это мы оспорим. Не в себе человек, раз всё чужим людям, а родне — рулетку.
Тогда Светлана Игоревна сняла очки во второй раз.
— Оспорить вы вправе, — произнесла она. — Скажу как есть, чтобы вы не тратили деньги, которые, я вижу, умеете считать. Завещание написано собственноручно — это установит первая же экспертиза почерка. Дееспособность подтверждается тем, что наследодатель до восьмидесяти одного года работал по специальности, требующей ясности ума. Племянники обязательной доли не имеют: она положена только нетрудоспособным. Никто из вас под это не подходит. Вы все, простите, вполне трудоспособны и, судя по сегодняшнему дню, энергичны.
Гена тогда достал из кармана связку, ту, что накрыл ладонью в первый день. Я думала, он её сожмёт. А он положил ключи на стол. Медленно. Они звякнули о стекло.
— Это что теперь, хоспису отдавать?
— Квартира перейдёт по завещанию. Ключи передадите, да. — Светлана Игоревна пододвинула связку к себе. — Спасибо.
И вот теперь, в коридоре, он спрашивал меня, куда я иду, и называл обделённой. Я обвела их взглядом. Гену с рулеткой и без квартиры. Раю с одиннадцатью чашками и без двенадцатой. Костю, который так и не поднял глаз. Лену, у которой в табличке теперь у всех стоял ноль — ровный, честный, какой дядя любил.
— Я не обделённая, — сказала я. — Мне как раз оставили ровно то, что я хотела.
— Шахматы за пять рублей?
— Шахматы за пять рублей.
Гена посмотрел на меня и, кажется, впервые в жизни не нашёл, что посчитать. Цифры кончились. Осталась только я с холщовой сумкой, в которой лежала коробка с резинкой, и эта коробка не помещалась ни в одну его графу.
— Сумасшедший дом, — буркнул он и пошёл к лифту.
Рая семенила следом, говорила про апелляцию. Костя плёлся за ними, уткнувшись в телефон, может, искал то самое приложение хосписа. Лена молчала. Она, я давно заметила, говорит только цифрами, а сегодня её цифры обнулили, и говорить стало нечем.
Светлана Игоревна вышла следом, заперла кабинет.
— Вы не переживайте, — сказала она у лифта. — Такое чаще, чем кажется. Просто обычно люди пишут сухо. Ваш дядя писал с удовольствием.
— Он математик. Он всё делал с удовольствием, если сходился ответ.
Она усмехнулась и нажала кнопку.
Дома я высыпала фигуры на стол.
Белый король выкатился последним. Без короны, гладкий там, где пальцы. Я взяла его и держала, и он был тёплый, нет, это рука у меня была тёплая, дерево само не греет, дядя бы поправил.
Под фигурами, на дне коробки, лежал сложенный вчетверо тетрадный лист. Я развернула. Тот же мелкий почерк, но без яда, три строки.
«Оля. Я расставил на отдельном листе, как стояло в наш последний четверг. Не подсматривай раньше времени. Там мат в три хода, белыми. Ты стояла на нём и не увидела. Сядь и посчитай, где. Подсказывать не буду: мне теперь нельзя, я в невыгодной позиции».
Я расставила фигуры по его схеме. Белый король в центре, тёплый от моей руки. Чёрные жались к краю — он всегда играл чёрными, когда учил меня нападать. Я смотрела на доску и узнавала её. Эту позицию я и правда видела. В тот последний четверг я подумала: тут ничья. Сказала вслух — ничья. А он накрыл доску газетой и пообещал, что в следующий раз будет интересно.
Никакая это была не ничья.
Мат в три хода я искала до утра. И, кажется, нашла. Проверить уже не у кого.