5 апреля 1815 года на острове Сумбава в Индонезии — тогдашней Голландской Ост-Индии — началось извержение вулкана Тамбора. Оно длилось почти неделю. Лавовые потоки сравняли с землёй всё живое на острове, высота горы уменьшилась на треть, а в воздух были выброшены огромные объёмы пепла и пыли, которые на годы задержались в верхних слоях атмосферы. Непосредственно при извержении погибло около ста тысяч человек. Но настоящая катастрофа только начиналась — причём за тысячи километров от Индонезии.
Пепловое облако, обогнувшее планету, перекрыло солнечный свет. Средняя глобальная температура упала на 0,4–0,7 градуса по Цельсию. В некоторых частях Европы и Северной Америки столбик термометра опустился почти на десять градусов. Следующий, 1816 год вошёл в историю как «год без лета». В Новой Англии в июле выпал снег. В Венгрии зафиксировали бурый снегопад — осадки оказались окрашены вулканическим пеплом. Над Европой нависли тёмные дождевые облака, не расходившиеся неделями. Погибли урожаи. Начался голод. В одной только Франции от недоедания умерло рекордное количество людей. Европа переживала последний крупный кризис пропитания в своей истории — в дополнение к разрухе, оставленной наполеоновскими войнами. Историки оценивают совокупные жертвы извержения Тамбора в миллионы человек: к голоду добавилась глобальная пандемия холеры.
Именно в этот промозглый, бессолнечный год пятеро молодых англичан собрались на берегу Женевского озера в Швейцарии. Никто из них не планировал переписывать историю литературы. Они хотели отдохнуть. Вместо этого, запертые непогодой в стенах старинной виллы, они породили два архетипа, которые определили жанр хоррора на два столетия вперёд: безумного учёного, создающего жизнь, и аристократического вампира, охотящегося в светских гостиных.
Действующие лица
Чтобы понять, что именно произошло на вилле Диодати летом 1816 года, нужно сперва разобраться, кто туда приехал и почему.
Полное имя лорда Байрона, 6-го барона Байрона, — Джордж Гордон Байрон. К 28 годам его знала вся Англия. Поэма «Паломничество Чайльд-Гарольда», опубликованная в 1812 году, сделала его знаменитым, но известность питали не только стихи, а и подробности частной жизни, расходившиеся по лондонским гостиным. К весне 1816-го всё посыпалось: брак развалился, ходили слухи о связи с единокровной сестрой, долги росли. В апреле судебные приставы явились в его лондонский дом и описали имущество — включая ручную белку. Байрон решил покинуть Англию. Он заказал копию кареты Наполеона Бонапарта и выехал в Швейцарию — навсегда. Больше на родину он не вернётся.
С Байроном путешествовал его личный врач — двадцатилетний Джон Полидори, сын итальянского эмигранта-литератора и англичанки. Полидори вырос в многоязычном доме, в восемь лет был отправлен в католический колледж Амплфорт, а в пятнадцать — изучать медицину в Эдинбургский университет. К двадцати годам он уже защитил диссертацию о сомнамбулизме, но практиковать в Лондоне не мог: возрастной ценз требовал двадцати шести лет. Полидори мечтал о литературной славе и согласился на место врача при Байроне. Втайне от поэта он заключил договор с его издателем: за 500 фунтов — огромную по тем временам сумму — обязался вести дневник путешествия в расчёте на будущий бестселлер. Байрон об этой сделке не знал.
Чуть раньше в Женеву прибыли трое других англичан. Поэт и радикальный мыслитель Перси Биши Шелли, которому тогда было двадцать три года, успел опубликовать несколько сборников и нажить не меньше проблем, чем Байрон. В 1814 году, бросив жену и ребёнка, он сбежал с Мэри Уолстонкрафт Годвин — девушкой, которой едва исполнилось шестнадцать. Её происхождение само по себе было литературной родословной: отец — политический философ Уильям Годвин, один из основоположников анархистской мысли; мать — Мэри Уолстонкрафт, философ и автор «Защиты прав женщины», одна из первых феминистских мыслительниц Европы. Мать умерла через одиннадцать дней после родов от родильной горячки. Дочь росла в доме отца, среди книг, интеллектуальных споров и гостей-литераторов, получая неформальное, но богатое образование.
В этой компании находился и четвёртый человек — дочь второй жены Годвина, сводная сестра Мэри, Клэр Клермонт. Ей тоже восемнадцать. Именно Клэр стала связующим звеном, которое свело обе группы. За несколько месяцев до отъезда у неё случился короткий роман с Байроном в Лондоне. Байрон быстро охладел, но Клэр не сдавалась. Она убедила Шелли и Мэри отправиться в Женеву — популярное место среди английских туристов, славившееся видами на озеро и Альпы. Истинная причина её настойчивости стала ясна позже: вероятно, к моменту отъезда из Англии Клэр уже была беременна. В январе 1817 года она родит дочь Аллегру — ещё одну фигуру этой истории, чья судьба окажется самой короткой и трагичной.
Поэты встретились на женевском берегу и немедленно прониклись взаимным интересом. Обоих объединяло многое: литературная известность, добровольное изгнание, сопротивление общепринятым нормам. Байрон арендовал виллу Диодати в деревушке Колоньи близ Женевы. Особняк, построенный в 1710 году, был назван им в честь семьи владельцев — дальних родственников итальянского переводчика Библии Джованни Диодати. Шелли снял скромный дом «Мезон Шапюи» прямо у кромки воды. Так началось лето, которого никто из них не забудет.
Год без лета
Поначалу погода баловала. Мэри вспоминала озеро «синим, как небеса, которые оно отражает». Компания каталась на лодке, совершала вылазки к Шильонскому замку и Монблану — высочайшей вершине Альп. Байрон писал третью песнь «Паломничества Чайльд-Гарольда», и Мэри позже описывала, как он «облекал в свет и гармонию поэзии величие небес и земли».
Но в середине июня погода рухнула. Швейцарский метеорологический отчёт за июль 1816 года зафиксировал: «На дубах ещё нет ни единого листа». Бесконечный дождь сменялся грозами такой силы, каких Мэри, по её словам, «никогда прежде не видела». Женевское озеро вышло из берегов. Горные дороги стали непроходимыми. Пятерых обитателей виллы заперло в четырёх стенах.
Байрон откликнулся на климатическую катастрофу стихотворением «Тьма» — картиной угасающего солнца и гибнущего человечества: «Вся земля была одной мыслью — и мысль эта была смерть». Строчки ложились на бумагу в такт раскатам грома за окнами.
Книга, с которой всё началось
В попытке скоротать время компания взялась за чтение вслух. В руки им попался двухтомный французский сборник немецких историй о привидениях — «Фантасмагориана», анонимно переведённый Жаном-Батистом Бенуа Эйриесом и изданный в 1812 году. Восемь рассказов — авторы: Музеус, Апель, Лаун, Клаурен — о призраках, восставших покойниках и мертвецах, что не желают лежать в могилах. Отдельные истории из этого сборника уже вышли по-английски в 1813 году под названием «Сказки мёртвых». К чтению добавлялись вино и лауданум — спиртовая настойка опия, которую тогдашние аптеки продавали свободно, как успокоительное и болеутоляющее.
Атмосфера накалялась. В какой-то момент Перси Шелли, как записала Мэри, с криком выбежал из комнаты: ему почудилось, что её соски превратились в демонические глаза. Опьянение, готические истории, непрекращающаяся гроза — всё смешалось в тревожную, лихорадочную обстановку.
Тогда Байрон и выдвинул предложение: каждый напишет собственную историю о привидениях. Такую, чтобы было страшнее прочитанного.
Оживить труп
Тем временем разговоры в вилле Диодати вращались не только вокруг призраков. Одной из главных тем стал вопрос: можно ли вернуть мёртвое тело к жизни?
За несколько десятилетий до этого, в 1786 году, итальянский врач и физик Луиджи Гальвани из Болонского университета заметил необычное явление. Он препарировал лягушек, подвешивая их за спинной мозг на металлических крючках. Когда один из крючков случайно коснулся железной пластины, лапка мёртвой лягушки задёргалась — словно живая. Гальвани увидел в этом «животное электричество» — врождённую жизненную силу, протекающую через нервы. Его современник, физик Алессандро Вольта, оспорил эту трактовку и, развивая наблюдения Гальвани, в итоге создал первое электрохимическое устройство — вольтов столб, прообраз электрической батареи. Но именно термин «гальванизм» закрепился за феноменом электрической стимуляции мышечной ткани.
Племянник Гальвани, итальянский физик Джованни Альдини, пошёл дальше. Он перенёс эксперименты с лягушек и овец на человеческие трупы. 17 января 1803 года в Лондоне, в анатомическом театре Королевского колледжа хирургов, Альдини провёл публичную демонстрацию на теле Джорджа Форстера — казнённого убийцы, чей труп пролежал час на морозе при температуре минус два градуса. Когда Альдини приложил электроды к лицу покойника, челюсть задрожала, левый глаз открылся, мускулы лица исказила гримаса. При воздействии на ухо и прямую кишку сокращения были настолько сильными, что, по свидетельству очевидцев, «почти создавали видимость оживления». Правая рука сжалась в кулак. Эксперименты продолжались более семи часов. Газета «Таймс» написала, что открыт принцип, «посредством которого движение может быть возвращено мёртвым телам».
Сам Альдини настаивал, что его целью никогда не было воскрешение. Речь шла о поиске способа возвращать к жизни людей в состоянии клинической смерти — утонувших, например. Но грань между «пробуждением» и «воскрешением» в сознании публики стремительно размывалась. В 1814 году лондонский хирург Джон Эбернети в ежегодной лекции Королевского колледжа хирургов назвал электричество «жизненным порывом» (élan vital) — силой, способной объяснить саму природу жизни. Его оппонент Уильям Лоуренс возражал, что жизнь сводится к механическим процессам. Спор виталистов и механицистов — одушевлена ли материя или нет — был одной из горячих тем европейской науки.
Именно эти дискуссии — вместе с упоминаниями экспериментов Эразма Дарвина, деда Чарльза Дарвина, который, по слухам, сумел заставить кусочек вермишели двигаться «произвольным движением» в стеклянном сосуде, — вели Байрон и Шелли долгими вечерами. Мэри, по собственному признанию, сидела рядом — «благоговейный, но почти безмолвный слушатель».
Ночь кошмара
Сочинить историю с ходу ни у кого не вышло. Байрон набросал фрагмент о вампире — несколько страниц, которые позже приложит к поэме «Мазепа». Шелли начал рассказ, основанный на эпизодах собственного детства, и быстро его забросил. Полидори, по язвительному воспоминанию Мэри, «придумал что-то ужасное про даму с черепом вместо головы, которая подсматривала в замочную скважину», — но довести сюжет до конца не сумел и «вынужден был отправить её прямиком в гробницу Капулетти».
Сама Мэри мучилась. Каждое утро её спрашивали: «Придумала историю?» — и каждое утро она отвечала «нет». «Я чувствовала ту пустую неспособность к изобретению, которая составляет величайшее несчастье авторства, — напишет она годы спустя, — когда тупое Ничто отвечает на наши тревожные призывы».
Развязка наступила в одну из ночей — по разным оценкам, между 16 и 22 июня 1816 года. Разговоры в тот вечер опять шли о границе между жизнью и смертью. Может ли труп быть заново одушевлён? Способен ли учёный собрать организм из частей и вдохнуть в него жизнь? Гальванизм намекал на такую возможность.
Мэри легла спать, но не уснула — или уснула, но на грани яви. Позже она описывала это состояние как «сон наяву» (в оригинале — waking dream). С закрытыми глазами, с «остротой внутреннего зрения, далеко превосходящей обычные пределы мечтания», она увидела «бледного студента нечестивых искусств». Он стоял на коленях рядом с существом, которое сам собрал. «Я увидела омерзительный фантом человека, распростёртого на столе, — писала она, — и вот, под действием некоего мощного устройства, он начал подавать признаки жизни, зашевелился неуверенным, полуживым движением».
Затем — продолжение видения. Создатель в ужасе бежит от своего творения. Он надеется, что искра жизни, переданная мёртвой материи, угаснет сама собой. Засыпает. Просыпается — и видит: «ужасная тварь стоит у его постели, раздвигает полог и глядит на него жёлтыми, водянистыми, но осмысленными глазами».
Мэри открыла глаза. Было темно. За окном по-прежнему гремела гроза. Она поняла: история есть.
Утром на вопрос «Придумала?» она впервые ответила «да». И произнесла вслух первые слова, которыми открывалась пятая глава будущего романа: «Это было ненастной ноябрьской ночью, когда я узрел завершение моих трудов…»
Что получилось у остальных
Байрон, прочитав черновик Мэри, быстро потерял интерес к соревнованию. Вместе с Шелли он отправился в восьмидневное путешествие вокруг озера — лодка едва не затонула во время шторма. Полидори тем временем довёл до ума свою историю — но не про «даму с черепом». Он взял байроновский набросок о вампире и превратил его в повесть «Вампир». Главный герой, лорд Рутвен, — аристократ-кровопийца, холодный и обольстительный. Современники немедленно узнали в нём самого Байрона: имя «Рутвен» до этого уже использовала леди Каролина Лэм, бывшая любовница Байрона, в своём романе «Гленарвон» для персонажа, списанного с поэта.
1 апреля 1819 года «Вампир» был опубликован в журнале «Нью Мансли Мэгэзин» (The New Monthly Magazine) — с указанием авторства лорда Байрона. Это была ошибка или, скорее, маркетинговый ход издателя. Полидори пришлось публично объяснять, что «основа принадлежит лорду Байрону, но развитие — мне». Байрон тоже открещивался. Однако именно «Вампир» Полидори создал того вампира, которого знает массовая культура: не замаранного землёй фольклорного упыря, а элегантного хищника из высшего света. Этот образ впоследствии ляжет в основу «Дракулы» Брэма Стокера, а через него — всей вампирской традиции.
Байрон же тем летом закончил третью песнь «Чайльд-Гарольда» — мрачную и философскую, — а также стихотворение «Тьма» и поэму «Шильонский узник». Перси Шелли написал один из своих главных текстов — поэму «Монблан», философское размышление о природе и человеческом разуме, навеянное видом величайшей альпийской вершины.
Рукопись и публикация
Мэри начала с короткого рассказа. Но Перси убедил её расширить замысел до полноценного романа. Она продолжила писать уже после отъезда из Швейцарии — в Бате, Англия. Сохранившиеся рукописи показывают, что Перси Шелли оставил на полях множество пометок и правок. Его роль была редакторской, а не авторской: он исправлял стиль, орфографию, предлагал уточнения, но сюжет и замысел безоговорочно принадлежали Мэри.
Роман вышел 1 января 1818 года в лондонском издательстве Lackington, Hughes, Harding, Mavor & Jones. Тираж — 500 экземпляров, на самой дешёвой бумаге. На обложке не было имени автора. «Франкенштейн, или Современный Прометей» был опубликован анонимно. Имя Мэри Шелли впервые появилось только во французском переводе 1821 года — а на английском лишь в переработанном издании 1831-го.
Подзаголовок «Современный Прометей» отсылал к античному мифу: титан Прометей похитил у богов огонь и передал его людям, за что был навечно прикован к скале, а орёл клевал его печень. Виктор Франкенштейн так же преступает границу, отделяющую смертных от божественного, — только крадёт не огонь, а секрет жизни. И, как Прометей, платит за это полным разрушением своей судьбы.
Критика 1818 года встретила роман сдержанно. Анонимную книгу сочли мрачной и безнравственной. Но читательский интерес оказался сильнее рецензий. С годами «Франкенштейн» породил бессчётное число театральных постановок, фильмов и книг, а само слово «франкенштейн» — пусть и с искажением смысла, поскольку это имя создателя, а не создания, — прочно вошло в языки мира.
В 1831 году Мэри Шелли подготовила пересмотренное издание. Именно в предисловии к нему она впервые подробно описала обстоятельства, при которых возник замысел, — ту самую ночь на вилле Диодати пятнадцатилетней давности, «сырое, неприветливое лето» и свой «сон наяву».
Что стало с ними дальше
Короткая жизнь Полидори оборвалась в 1821 году. Ему было двадцать шесть. Проигравшись в карты и впав в депрессию, он покончил с собой — по наиболее распространённой версии, приняв цианид. Точные обстоятельства его смерти остаются предметом споров: семья настаивала на естественных причинах.
В 1822 году дочь Байрона и Клэр — Аллегра — умерла в пять лет от тифа в итальянском монастыре, куда Байрон поместил её на воспитание вопреки отчаянным просьбам матери. Клэр никогда его не простила и в старости отвергала идеалы «свободной любви», которые сама исповедовала в юности.
Летом того же 1822 года Перси Шелли, выйдя на парусной лодке из Ливорно, попал в шторм недалеко от Виареджо и утонул. Ему было двадцать девять. Тело опознали по томику Китса в кармане. В соответствии с итальянскими карантинными законами, труп кремировали на берегу. Сердце Шелли, по легенде, не сгорело — Мэри хранила его до конца жизни.
Байрон умер в 1824 году, в тридцать шесть лет, от лихорадки в греческом городе Миссолонги, куда отправился сражаться за независимость Греции от Османской империи.
Мэри Шелли прожила до 1851 года — пятьдесят три года. Из четверых её детей выжил только один — Перси Флоренс Шелли. После гибели мужа она посвятила себя изданию его наследия и собственной писательской работе. Помимо «Франкенштейна», её перу принадлежат романы «Вальперга», «Последний человек», «Лодор» и «Фолкнер». Клэр Клермонт пережила всех, дожив до восьмидесяти одного года, и умерла в 1879-м во Флоренции.
Почему это важно
«Франкенштейн» часто называют первым научно-фантастическим романом. В отличие от предшествующей готики — где ужас имеет сверхъестественное происхождение, — здесь источником чудовищного становится не проклятие или призрак, а человеческая наука. Виктор Франкенштейн не маг. Он студент Ингольштадтского университета. Он читает алхимиков и современных химиков. Его метод — гальванизм, витализм и анатомия. Монстр порождён не тьмой суеверия, а лабораторией.
Роману присуща и другая особенность — он описывает происходящее не с позиции суда над создателем, а как трагедию двух фигур: учёного и его творения. Существо, которое собирает Франкенштейн, не рождается злым. Оно учится говорить, читает «Потерянный рай» Мильтона, тянется к людям — и натыкается на ужас и агрессию. «Я был добр, — говорит оно, — страдание сделало меня демоном». В этом смысле роман не столько о монстре, сколько об ответственности создателя перед тем, что он произвёл на свет.
Летом 1816 года пятеро молодых людей — старшему из которых ещё не исполнилось тридцати — оказались заперты в доме климатической аномалией планетарного масштаба. Они читали немецкие страшилки, пили опийную настойку, обсуждали научные сенсации, ревновали, ссорились. Одна из них — восемнадцатилетняя женщина без формального образования, дочь философов, спутница поэта — увидела кошмар, о котором думать не перестанут и два столетия спустя. Тот же вечер породил первого литературного вампира. Те же недели подарили миру «Монблан» и «Тьму». Швейцарская гроза отгремела — но её литературное эхо звучит до сих пор.