— Слушай, Рита, — Люба говорила в трубку уже стоя в коридоре, натягивая туфли, — ты мне скажи прямо: они у вас уже?
— Уже, — коротко ответила Рита.
— Сколько?
— Четверо. И чемоданов — пять.
Люба вцепилась в вешалку.
— Пять чемоданов на четверых — это как?
— А у тёти Зины ещё баул отдельно. Говорит — там варенье. Три банки с вареньем в отдельном бауле, Люба. Отдельном.
Люба закрыла глаза.
Они приехали в воскресенье в половину двенадцатого. Мать открыла дверь ещё до звонка — видно, услышала топот на лестнице. Зинаида Петровна вошла первой, широко, как входят в собственный дом. За ней — её дочь Нелля с мужем Виталиком. Замыкала шествие племянница Оксана, девятнадцати лет, с рюкзаком и видом человека, которому везде одинаково скучно.
— Галочка! — Зинаида Петровна протянула руки, и мать шагнула в объятия с видом человека, который сам прыгает в прорубь. — Мы же договаривались!
— Договаривались, — сказала мать. Голос был ровный.
Антон стоял в дверях кухни и смотрел на чемоданы. Считал. Пять штук. Плюс баул. Баул был клетчатый, необъятный, с оборванной ручкой, примотанной изолентой.
— Антоша! — Зинаида Петровна развернулась к нему. — Возмужал! Не узнать! Занеси, будь добр.
— Куда? — сказал Антон.
— Ну куда-куда. Куда ставят вещи.
— У нас двушка, — сказал Антон. — Одна комната наша с Любой. Вторая — мамина.
— Ну вот и отлично! — сказала Зинаида Петровна. — Галочка, ты же говорила — диван в зале раскладывается?
Мать посмотрела на Антона. Антон посмотрел на мать. Никто ничего не сказал.
Виталик уже заносил первый чемодан.
Люба приехала через сорок минут. Антон встретил её у лифта.
— Сколько дней? — спросила она сразу.
— Не сказали.
— Как — не сказали?
— Говорят, «на недельку». Но ты же знаешь тётю Зину.
Люба знала. Тётя Зина приезжала «на недельку» в прошлый раз на восемнадцать дней. Уехала только потому, что у Неллиного Виталика закончился больничный.
— Антон, — Люба говорила тихо, почти без голоса. — Нам с тобой куда? Они же займут зал.
— Мама сказала — мы останемся в своей комнате.
— В нашей комнате восемь метров и там стоит моя швейная машинка.
— Я знаю.
— Там негде ступить, когда машинка разложена.
— Люба.
— Что — Люба?
— Тихо. — Он кивнул на дверь. — Заходи, поздоровайся.
Зинаида Петровна сидела на раскладном диване и уже пила чай. Баул стоял рядом, приоткрытый — оттуда торчало горлышко банки. Нелля переодевалась за дверью маминой комнаты, оттуда доносилось позвякивание вешалок. Виталик смотрел телевизор. Оксана лежала на полу с телефоном, вытянув ноги прямо поперёк прохода.
— Любаша! — Зинаида Петровна подняла чашку. — Вот умница, приехала. Садись, Галя ещё чайник поставила.
— Я пила, — сказала Люба.
— Ну и что. Ещё выпьешь.
Люба переступила через ноги Оксаны. Зашла на кухню. Мать стояла у окна, смотрела во двор.
— Мам.
— Не начинай, — сказала мать, не оборачиваясь.
— Я ещё ничего не сказала.
— Вот и не говори. — Мать взяла чайник, поставила на плиту. — Они сестра. Приехали, погостят и уедут.
— Когда?
— Люба.
— Мама, я спрашиваю конкретно — когда. Потому что у меня заказы. Мне нужна машинка. Нам с Антоном нужно где-то спать нормально, не на полуторном диване вдвоём с его острыми локтями.
— Острыми локтями, — повторила мать без выражения.
— Это я образно.
— Ты бы чай лучше выпила.
Из зала донёсся голос Зинаиды Петровны:
— Галочка, а у тебя в холодильнике сметана есть? Нелля кефир не пьёт, ей от него вздувает.
Мать прикрыла глаза на секунду. Открыла.
— Есть, — крикнула она. — Сейчас принесу.
И вышла из кухни, не глядя на Любу.
Ночью Антон лежал на спине и смотрел в потолок. Люба лежала рядом, отвернувшись к стене. Швейная машинка стояла сложенная, задвинутая в угол. Из-за двери доносился храп — методичный, уверенный. Виталик спал основательно.
— Антон, — сказала Люба в стену.
— М.
— Они приехали на недельку. Значит, минимум на две.
— Может, меньше.
— Ты сам-то веришь?
Он не ответил. Люба повернулась. В темноте было видно только, что он смотрит вверх.
— Твоя мать должна была спросить нас, — сказала Люба. — Мы здесь тоже живём.
— Это её квартира.
Люба помолчала.
— Да, — сказала она наконец. — Я помню.
Антон закрыл глаза. Она отвернулась обратно к стене.
За дверью Виталик перевернулся на другой бок. Храп на мгновение прервался и возобновился с новой силой.
К утру понедельника выяснилось, что у Виталика особое мнение насчёт завтрака.
— Галина Семёновна, — сказал он, появившись на кухне в семь утра в майке и трениках, — а у вас овсянки нет? Мне доктор велел. Желудок.
Мать стояла у плиты, жарила яйца.
— Нет овсянки.
— А что есть?
— Яйца.
Виталик посмотрел на сковородку.
— Яйца мне нельзя. Желчный.
— Тогда хлеб.
— Белый?
— Серый.
— Серый мне тоже нежелательно. Кислотность.
Мать сняла сковородку с плиты и поставила её на стол — чуть громче, чем нужно.
— Виталик, — сказала она, — магазин открывается в восемь.
Виталик помолчал. Налил себе чай. Сел.
За стеной завозилась Зинаида Петровна, и через три минуты вышла в халате — розовом, с рюшами, необъятном.
— Галочка! Ты уже готовишь! Вот умница. А я смотрю — Нелля ещё спит, Оксанка спит, Виталик куда-то пропал...
— Я здесь, — сказал Виталик.
— А, вот ты где. — Зинаида Петровна огляделась. — А где сметана? Я вчера в холодильник заглядывала — стояла.
— Я положила обратно, — сказала мать.
— Ну так достань, чего она там стоит.
Люба приехала в девять. Антон открыл ей дверь и сразу, без слова, кивнул в сторону кухни. Люба зашла. Зинаида Петровна пила чай со сметаной — просто так, ложкой из розетки, как варенье. Виталик читал что-то в телефоне. Мать мыла посуду, спиной ко всем.
— Доброе утро, — сказала Люба.
— Любаша! — Зинаида Петровна подняла взгляд. — Ты кстати. Скажи мне — вы с Антоном в эту субботу свободны?
Люба положила сумку на табуретку.
— Зачем?
— Ну как зачем. Мы хотели в торговый центр, на Неллю посмотреть надо — ей пальто нужно. А я одна с ней не справляюсь, она всё меряет, меряет, а не берёт. Нужен свежий взгляд.
— Тётя Зина, — сказала Люба медленно, — мы с Антоном работаем.
— В субботу?
— Я работаю каждый день. У меня заказы.
— Ну, заказы подождут. Нелля пальто не подождёт, скидки только до воскресенья.
Мать у раковины выключила воду. Обернулась.
— Зина, они заняты.
Зинаида Петровна посмотрела на сестру с выражением лёгкого удивления.
— Галь, я просто спросила.
— Спросила. Они заняты.
Пауза вышла короткой, но плотной. Зинаида Петровна опустила ложку в розетку.
— Ну и ладно, — сказала она. — Сами справимся. Всегда справлялись.
И вышла из кухни с видом человека, которому только что нанесли незаслуженную обиду.
Антон нашёл Любу в их комнате — она сидела на краю кровати и смотрела на швейную машинку. Машинка стояла сложенная, задвинутая в угол. У неё был заказ на три платья — срок через десять дней.
— Люба.
— Мне нужно развернуть машинку, — сказала она.
— Ну разворачивай.
— Антон, тут негде. Если я разворачиваю машинку, остаётся ровно один проход — от двери до окна. Один человек помещается. Один.
Антон сел рядом.
— Я скажу маме.
— Чтобы она что сделала?
Он не ответил. Люба посмотрела на него.
— Тётя Зина едет в субботу за пальто. — Она говорила тихо, без злости — это было хуже, чем со злостью. — Виталику нельзя яйца. Нелля ещё спит. Оксана лежит поперёк коридора. А твоя мать говорит мне «не начинай». Антон — сколько дней?
— Я поговорю.
— Ты уже вчера говорил, что поговоришь.
— Сегодня поговорю.
Люба встала. Взялась за ручку машинки.
— Помоги мне её развернуть, — сказала она. — Пусть стоит. Я буду работать.
К среде баул с вареньем обосновался на холодильнике.
Никто не спрашивал. Зинаида Петровна просто поставила его туда в первый день, потому что на полу мешался, — и он там остался. Три банки внутри позвякивали каждый раз, когда Виталик хлопал дверцей холодильника. А Виталик хлопал часто — он всё время что-то искал, не находил и шёл спрашивать у матери жены.
Люба об этом узнала от Антона. Антон узнал от матери. Мать сообщила это между делом, накрывая на стол, таким тоном, каким говорят о погоде.
— Слушай, — сказала Люба, — а почему баул на холодильнике, а не в комнате?
— Там нет места.
— Там пять чемоданов. Ещё один баул уместится.
— Люба.
— Что — Люба?
Мать поставила тарелку на стол. Тарелка была глубокая, для супа, и звякнула чуть сильнее нужного.
— Им осталось немного.
— Мама, ты знаешь, сколько им осталось?
Мать не ответила. Пошла за следующей тарелкой.
В среду вечером Нелля попросила постирать кофту.
Не у матери — у Любы. Зашла в их комнату без стука, встала в дверях, держа перед собой кофту — синюю, с люрексом, с пятном на рукаве.
— Любаш, у тебя машинка стиральная чистая? Мне вот это надо. Деликатная стирка, там написано тридцать градусов.
Люба сидела за швейной машинкой. Она наконец развернула её три часа назад, когда Оксана ушла куда-то с телефоном, Виталик заснул перед телевизором, а в коридоре стало можно дышать.
— Нелля, — сказала Люба, — у нас общая стиральная машина с мамой. Кидай в ванной, она сама включит.
— Ну мне неудобно тётю Галю просить. Она и так крутится.
— Тогда сама включи.
— Я не знаю, как у вас настраивается.
— Там крутилка. Повернёшь на тридцать — и всё.
Нелля помолчала. Посмотрела на кофту, потом на Любу.
— Ты сейчас занята?
— Да.
— Сильно?
— Нелля. — Люба опустила руки на колени. — Крутилка. На тридцать. Кнопка пуск.
Нелля ушла. Через десять минут из ванной донёсся шум воды, потом голос:
— Тётя Галя, а где порошок?
В четверг сломалась полка в ванной.
Не сама по себе. Просто на ней стояло вдвое больше, чем она держала: шампуни, гели, кремы, мочалки, ещё какой-то флакон без опознавательных знаков — всё это прибыло с гостями и постепенно заняло всю горизонтальную поверхность. Полка держалась до четверга, потом крепёж вылетел из стены, и всё рухнуло в ванну с грохотом. Флакон без опознавательных знаков разбился.
Антон чинил полку сорок минут. Зинаида Петровна стояла в дверях ванной и комментировала.
— Вот, видишь, надо было дюбель другой. Виталик всегда берёт жёлтые, они надёжнее.
— У меня нет жёлтых, — сказал Антон.
— Ну, в следующий раз возьми. В хозяйстве нужные вещи.
— Тётя Зина.
— Что?
— Ничего.
Люба стояла в коридоре и слышала всё. Она взяла куртку, обулась молча и вышла на лестницу. Достала телефон, позвонила Рите.
— Рит, ты дома?
— Дома. Заходи.
Она зашла к Рите на три часа. Они пили чай, Рита рассказывала про работу, Люба слушала и почти не думала о полке. Почти.
Вечером в четверг Антон нашёл на кухне записку.
Листок из блокнота, почерк тёти Зины — крупный, с завитушками: «Галочка, мы с Неллей завтра едем смотреть квартиру. Риелтор в двенадцать. Антоша нас подвезёт?»
Антон прочитал дважды.
Вышел в зал. Зинаида Петровна смотрела телевизор. Нелля рядом листала телефон. Виталик спал.
— Тётя Зина, — сказал Антон, — вы квартиру смотрите?
— Ну да. Нам нужно расширяться, Нелля давно хочет переехать. Тут хороший район, риелтор нашла вариант.
— В этом районе?
— А что не так с районом?
Антон помолчал.
— Ничего, — сказал он. — Я завтра работаю. Подвезти не смогу.
— Ну, такси вызовем. — Зинаида Петровна не отрывала взгляда от экрана. — Дороговато, конечно. Ты бы мог...
— Работаю, — повторил Антон.
Он вернулся в комнату. Люба сидела на кровати, уже в пижаме. Он закрыл дверь — плотно, насколько она закрывалась — и сел рядом.
— Они смотрят квартиру, — сказал он. — В этом районе.
Люба медленно подняла взгляд.
— В каком смысле — в этом районе?
— В этом. Риелтор, завтра в двенадцать.
Люба некоторое время смотрела на него. Потом посмотрела на стену — туда, где за ней был зал с диваном, телевизором и тётей Зиной.
— Антон, — сказала она тихо, — они что, хотят переехать сюда? Насовсем? В этот район?
— Я не знаю.
— Ты спросил?
— Нет.
— Почему?
Он не ответил. Люба встала, подошла к двери, положила руку на ручку. Постояла. Не открыла — отошла к окну.
За стеной включили звук телевизора погромче.
— Антон, — сказала Люба в окно, — если они снимут квартиру в этом доме, я не знаю, что буду делать.
— Они не снимут в этом доме. Это просто район.
— Ты только что сказал, что не знаешь.
Он встал. Подошёл к ней. Она стояла спиной, смотрела на фонарь во дворе.
— Завтра спрошу у мамы, — сказал он.
— У мамы, — повторила Люба. — Хорошо. Спроси у мамы.
Ночью Люба не спала. Слышала, как в зале выключили телевизор, как Виталик пошёл на кухню, открыл холодильник — три раза, — нашёл наконец что искал. Баул на холодильнике не звякнул только потому, что Виталик на этот раз закрыл дверцу аккуратно.
Люба лежала и смотрела в потолок.
Три платья. Срок через семь дней. Машинка развёрнута, но работать при них она не могла — Оксана заходила без стука, Нелля заходила с вопросами, Зинаида Петровна однажды зашла просто так, огляделась и сказала: «Тесновато у вас».
Тесновато.
Люба повернулась на бок.
Антон спал. Или не спал — не двигался, дышал ровно, но она чувствовала: не спит.
— Антон.
— М.
— Ты завтра спросишь про квартиру.
— Спрошу.
— Не «может быть спрошу». Спросишь.
— Спрошу, Люба.
Она закрыла глаза. Из кухни донёсся звук — Виталик закрыл холодильник ещё раз. Потом тишина. Потом баул на холодильнике всё-таки слегка звякнул.
Пятница началась с того, что Зинаида Петровна объявила за завтраком: квартиру они берут.
Не спрашивала. Не советовалась. Просто сидела за столом с чашкой чая и говорила матери — спокойно, как о деле решённом:
— Галочка, мы вчера посмотрели. Две комнаты, третий этаж, окна во двор. Риелтор говорит — хозяин готов через месяц. Нелля в восторге.
Нелля кивала рядом с видом человека, который в восторге.
— В каком доме? — спросила мать.
— Соседний. Вон тот, с синей крышей. — Зинаида Петровна кивнула в сторону окна. — Семь минут пешком. Удобно же — будем рядом.
Мать стояла у плиты. Лопатка в руке замерла над сковородкой.
— Зина, — сказала она медленно. — Это далеко от вашей работы.
— Ну и что. Виталик на машине. А Оксанке тут университет близко, она давно хотела перевестись.
— Оксанка тоже переезжает?
— Ну а куда ж её одну оставлять.
Мать перевернула яйцо. Ничего не сказала.
Люба услышала это через стену — она уже не спала, лежала и слушала, как на кухне звякают чашки и течёт разговор. Встала. Оделась. Вышла.
Антон был уже там — стоял в дверях кухни с кружкой в руке, смотрел на тётю Зину.
— Доброе утро, — сказала Люба.
— Любаша! — Зинаида Петровна оживилась. — Вот, рассказываю — мы квартиру берём. В соседнем доме. Будем совсем рядом, удобно же.
Люба взяла с полки кружку. Налила чай. Поставила чайник. Всё это — медленно, каждое движение отдельно.
— Тётя Зина, — сказала она наконец, не оборачиваясь, — а вы с мамой обсудили?
— Так я и обсуждаю. Галя слышит.
— Я спрашиваю — вы спрашивали у мамы, хочет ли она, чтобы вы жили в соседнем доме.
Пауза вышла короткой.
— Мы сёстры, — сказала Зинаида Петровна. — Зачем спрашивать.
Люба повернулась. Посмотрела на неё. Потом на мать.
Мать стояла у плиты и смотрела в сковородку.
— Мам, — сказала Люба.
— Яйца подгорят, — сказала мать.
Антон вышел за Любой в коридор. Закрыл кухонную дверь.
— Не надо, — сказал он тихо.
— Что — не надо?
— Не надо вот так. При всех.
— Антон, они переезжают в соседний дом. — Люба говорила так же тихо, но в голосе было что-то, что он уже знал — этот тон появился у неё дня три назад и с тех пор никуда не девался. — Соседний дом. Семь минут пешком. Это значит — они будут здесь каждый день. Понимаешь? Каждый. День.
— Они имеют право жить где хотят.
— Конечно имеют. А я имею право сказать, что думаю?
— Люба, мама не просила тебя вмешиваться.
— Твоя мама вообще ничего не говорит! Она стоит у плиты и молчит, пока тётя Зина решает, где им жить, кого везти на такси и чьи полки ломать в ванной!
— Тише.
— Я тихо говорю. — Она отступила на шаг. — Антон, поговори с мамой. Один на один. Спроси её — она действительно хочет, чтобы они были в соседнем доме, или просто не может сказать «нет» сестре. Это разные вещи.
Антон молчал.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Тогда сделай это сегодня.
Она вернулась в комнату. Антон остался стоять в коридоре.
Он поговорил с матерью в три часа дня — когда Зинаида Петровна с Неллей ушли ещё раз смотреть квартиру, Виталик уехал за чем-то в магазин, Оксана сидела в наушниках. Антон зашёл к матери в комнату и закрыл дверь.
Она сидела у окна с книгой. Книга была открыта, но он видел — не читала.
— Мам.
— Знаю, — сказала она.
— Что знаешь?
— Что ты пришёл говорить про Зину.
Антон сел на краешек кровати.
— Ты хочешь, чтобы они были рядом?
Мать смотрела в окно. Там был двор, качели, голые деревья.
— Зина — моя сестра, — сказала она.
— Я спрашиваю не про это.
— А про что?
— Мама. — Он подождал, пока она обернётся. Она не обернулась. — Ты последние пять дней молчишь. Стоишь, готовишь, убираешь и молчишь. Люба видит. Я вижу. Скажи мне — тебе хорошо вот так?
Долгая пауза.
— Они скоро уедут.
— В соседний дом — это не уедут, мам.
Мать закрыла книгу. Положила на колени. Погладила обложку рукой — раз, другой.
— Зина всегда так, — сказала она. — Приедет — и всё, она уже дома. Решает, командует. Я в детстве тоже не могла ей слова сказать. Старшая же.
— Сейчас не детство.
— Сейчас то же самое.
Антон смотрел на неё.
— Мама, ты хочешь, чтобы они жили в соседнем доме?
Она молчала. Долго — так долго, что он уже думал, не ответит.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Одной тоже... не знаю.
Вечером что-то сломалось окончательно.
Зинаида Петровна вернулась от риелтора в хорошем настроении, с пакетом пирожков из кулинарии, позвала всех к столу. Сели. Разложили. Виталик включил телевизор — прямо во время ужина, сразу на полную громкость.
— Выключи, — сказала Нелля.
— Новости, — сказал Виталик.
— После поешь.
— Я за новостями и ем.
— Виталик.
— Нелля.
Зинаида Петровна не слушала их — она уже говорила матери про квартиру: метраж, кухня, кладовка. Мать слушала. Кивала. Ела.
Люба сидела и смотрела на баул — он переехал с холодильника на стул в углу кухни, там стоял третий день, занимал стул, никому не мешал и никуда не девался.
— Тётя Зина, — сказала Люба.
— Да? — Зинаида Петровна обернулась с живым видом.
— Когда вы планируете уехать? Отсюда.
За столом стало тише. Виталик убавил телевизор.
— Ну... — Зинаида Петровна взяла пирожок. — Квартира через месяц. До тех пор побудем здесь, куда нам.
— До тех пор — это ещё месяц?
— Ну, примерно. Галя не против.
Все посмотрели на мать. Мать сидела с вилкой в руке и смотрела в тарелку.
— Мам, — сказал Антон.
Тишина. Виталик совсем выключил телевизор.
— Галь, — позвала Зинаида Петровна, — ты же не против? Мы не мешаем.
Мать подняла взгляд. Посмотрела на сестру. Потом на Антона. Потом — на Любу.
Люба не отвела взгляд.
— Зина, — сказала мать, — вам нужно уехать.
Зинаида Петровна держала пирожок на весу.
— Что?
— Уехать. В гостиницу или к подруге — пока квартира не готова. Здесь тесно.
— Галя, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мы же семья!
— Семья, — согласилась мать. — Поэтому говорю прямо, а не молчу. Дети работают. Люба работает. Я вас люблю, Зина, но нам тяжело вот так.
Зинаида Петровна поставила пирожок на стол.
— Это она тебя настроила? — Она кивнула на Любу.
— Нет, — сказала мать. — Это я.
Нелля ушла из-за стола первой. За ней Виталик. Оксана просто встала и вышла — без слов, просто встала и вышла, как будто это её вообще не касалось.
Зинаида Петровна осталась сидеть. Смотрела на сестру.
— Тридцать лет, Галь. Тридцать лет — и вот так.
— Тридцать лет ты приезжаешь и командуешь в моём доме, — сказала мать. — Тридцать лет я молчу. Надоело молчать.
— Я командую?!
— Зина. Баул на холодильнике стоит неделю. Полка в ванной сломана. Виталик каждое утро спрашивает, что у меня в холодильнике. — Мать говорила ровно, без крика, только тише, чем обычно. — Я всё это терплю, потому что ты сестра. Но месяц я не выдержу.
Долгая пауза.
— Ладно, — сказала наконец Зинаида Петровна. Голос был другой — тише, суше. — Завтра уедем.
Встала. Взяла со стола свою чашку. Унесла.
Утром в субботу они уехали.
Не с скандалом — тихо. Зинаида Петровна собирала чемоданы с семи утра, Нелля складывала своё, Виталик носил вещи в коридор молча, без обычных вопросов про холодильник. Оксана просто вышла с рюкзаком, сказала в пространство «пока» и уставилась в телефон на лестничной площадке.
Баул с вареньем Зинаида Петровна поставила у двери последним.
Люба стояла на кухне, пила чай. Слышала всё — топот, шорох, звяканье. Не выходила.
Антон вышел. Помог донести два чемодана до такси.
Мать проводила сестру у лифта.
Люба не слышала, что они говорили, — только голоса, низкие, без интонаций. Потом хлопнула дверь лифта. Мать вернулась, прошла на кухню, поставила чайник.
Они сидели вдвоём. Антон ещё не поднялся.
— Мам, — сказала Люба.
— Молчи, — сказала мать. Не грубо. Просто — молчи.
Люба замолчала.
Чайник закипел. Мать налила себе, села напротив. За окном во дворе кто-то заводил машину — долго, с третьего раза.
— Она позвонит через три дня, — сказала мать.
— Наверное.
— Скажет — я так и знала, ты всегда меня не любила.
— Может.
— А я скажу — люблю. И приезжай. На три дня.
Люба посмотрела на неё.
— На три дня?
— На три дня я выдержу, — сказала мать. — На месяц — нет.
Люба ничего не ответила. Взяла свою кружку. Мать взяла свою.
За окном машина наконец завелась.
Антон нашёл их так — сидящих друг напротив друга с кружками, в тишине.
— Уехали? — спросил он.
— Уехали, — сказала мать.
Он сел рядом с Любой. Налил себе чай. Взял с тарелки последний пирожок — из тех, что Зинаида Петровна принесла в пятницу. Пирожок был вчерашний, чуть подсохший.
— Ела? — спросил он у матери.
— Нет ещё.
— Ешь.
Мать взяла пирожок. Откусила.
Они сидели втроём. В квартире было тихо — непривычно тихо, после недели топота, голосов, хлопающего холодильника. Тишина была немного странная, как бывает, когда долго играла музыка и вдруг выключили.
— Полку в ванной Виталик всё-таки починил нормально? — спросила вдруг мать.
— Нормально, — сказал Антон.
— А то я смотрела — держится криво.
— Я перевешу.
Мать кивнула. Снова откусила пирожок.
Люба разложила швейную машинку после обеда.
Развернула её посреди комнаты, раскрыла полностью — как не могла всю неделю. Достала первый заказ, разложила ткань. Семь дней срок, работы на три — успевала.
Антон заглянул в дверь.
— Помочь?
— Просто не закрывай.
Он оставил дверь открытой. Ушёл на кухню, стал греметь кастрюлей.
Люба включила машинку. Знакомый гул заполнил комнату. Она поправила ткань, выставила строчку, опустила лапку.
За стеной мать переставляла что-то в своей комнате — звук знакомый, привычный, свой.
Через полчаса Антон принёс на подносе две кружки и тарелку с бутербродами. Поставил рядом с машинкой молча. Люба остановила строчку, посмотрела на него.
— Спасибо, — сказала она.
— Ешь, пока горячее.
Она взяла кружку. Он сел на край кровати, вытянул ноги.
— Они точно берут ту квартиру, — сказал он.
— Я знаю.
— Через месяц — в соседнем доме.
— Знаю.
— И что?
Люба подула на чай.
— И то, — сказала она. — Твоя мама сама разберётся. Она уже начала.
Антон посмотрел на стену — туда, где за ней была мамина комната.
— Начала, — согласился он.
Люба поставила кружку. Снова взялась за ткань. Машинка загудела.
На холодильнике больше ничего не стояло.