— Аня, трубку возьми, на второй линии висят, — Даша из бухгалтерии смотрела на меня поверх монитора, придерживая гарнитуру пальцами. Лицо у неё было странно вытянутым, сочувствующим и одновременно напряжённым. — Это по личному. Я сначала думала, ошиблись.
Я сохранила сводную таблицу в базе, отодвинула клавиатуру и потянулась к тяжёлой чёрной трубке офисного телефона. Рабочий день подходил к концу. В опен-спейсе гудели системные блоки и монотонно щёлкал принтер, выплёвывая пачки актов сверки.
— Алло?
— Аня, здравствуй. Я тебе на сотовый звонила три раза, ты скидываешь, — голос свекрови звучал громко, с той характерной металлической нотой, которая всегда предвещала долгий разговор.
— Я работаю, Людмила Николаевна. У нас закрытие месяца. Телефон в сумке на беззвучном.
— Вы все там работаете. Дашенька вот тоже работает, а со мной поговорила. Аня, почему Максим вчера опять ел покупные пельмени? У мальчика обострение гастрита, он мне утром звонил, жаловался на рези в желудке. Если ты не справляешься с обязанностями жены, так и скажи.
Семь лет я убеждала себя, что у нас просто притирка. Семь лет я глотала эти звонки, её проверки чистоты плинтусов и снисходительные вздохи над моей стряпнёй. Я верила, что если буду молчать и сглаживать углы, мы станем настоящей семьёй. В двадцать лет потерять свою мать — значит всю жизнь подсознательно искать ей замену. Даже если эта замена методично вытирает об тебя ноги.
В офисе стало тихо. Двенадцать человек перестали стучать по клавишам. Кто-то деликатно кашлянул. Я сидела спиной к стеклянной перегородке и чувствовала затылком чужие взгляды. Они всё слышали. Моя свекровь позвонила на корпоративный номер компании, чтобы отчитать меня за пельмени.
Я молча положила трубку на базу. На экране рабочего компьютера мигал курсор. Я нажала кнопку выключения монитора, встала и пошла к шкафу за пиджаком. Я ещё не знала, что именно сделаю вечером, но мелкая дрожь, бившая меня последние несколько минут, полностью прекратилась.
Дорога домой заняла сорок минут. Я специально не пошла к метро, а поехала на автобусе, чтобы постоять в пробке у здания МФЦ и дать себе время остыть. Мой мобильный лежал на самом дне сумки, я к нему не притрагивалась.
В лифте нашей четырнадцатиэтажки пахло сырой штукатуркой и табаком. Я нажала кнопку одиннадцатого этажа. В голове было непривычно пусто. Обычно после стычек с Людмилой Николаевной я прокручивала в уме десятки вариантов ответов, которые не решилась озвучить. Строила баррикады из аргументов. Сейчас аргументов не было.
Я провернула ключ в замке. Дверь поддалась легко — изнутри не была закрыта на щеколду.
Из кухни тянуло наваристым мясным бульоном, лавровым листом и зажаркой. В прихожей, рядом с кроссовками мужа, стояли знакомые бежевые туфли на низком каблуке. Двенадцать раз за этот год она приходила к нам без предупреждения. Открывала дверь своим ключом, который Максим сделал ей «на всякий пожарный случай».
Людмила Николаевна вышла в коридор, вытирая руки о вафельное полотенце. На ней был мой кухонный фартук.
— Анечка, ты туфли сними, ноги же гудят после смены, — сказала она совершенно обычным, мягким тоном. Тем самым тоном, на который я когда-то купилась, решив, что обрела вторую маму. — Я там чайник поставила. И суп сварила нормальный, на косточке. Проходи, мой руки.
Я бросила ключи на тумбу. Поставила сумку на пуфик.
— Зачем вы звонили мне в офис на общую линию? — мой голос прозвучал ровно.
— А кому мне звонить? — свекровь аккуратно повесила полотенце на крючок. — Ты трубку не берёшь. Максим бледный, похудел на три килограмма. У него желудок больной. Я мать, Аня. Я звоню узнать, поел ли мой ребёнок горячего.
Из ванной вышел Максим. Вытирая лицо полотенцем, он бросил быстрый взгляд на мать, потом на меня, и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как он устал от этих женских разборок. Мой муж, зарабатывающий в полтора раза меньше меня, но свято верящий в то, что его бытовой комфорт — это основа мироздания.
— Мам, ну я же просил не нагнетать, — сказал он миролюбиво. — Ань, ну правда, чего ты с порога начинаешь? Мама просто переживает.
Я прошла на кухню. Села на табурет. Столешница была идеально чистой, но я машинально взяла губку с раковины и начала протирать сухую поверхность.
Может, я действительно плохая жена? Моя зарплата — восемьдесят пять тысяч. Я свожу балансы, пропадаю на работе, приползаю домой к восьми вечера. Да, я часто заказываю готовую еду или варю полуфабрикаты из Пятёрочки. Да, Максим осунулся в последнее время. Может, нормальная женщина вставала бы в шесть утра и лепила котлеты?
— Я же не просто так позвонила, — Людмила Николаевна зашла следом и принялась расставлять глубокие тарелки. — Мы с Максиком вчера обсуждали. Он сам мне жаловался, что ты его запилила упрёками, а кормишь одной химией. Человеку есть больно, а ты даже к врачу его записать не можешь. Пришлось мне сегодня с ним в стоматологию ехать, пока ты там свои бумажки перекладывала.
Рука с губкой замерла на столе.
— В стоматологию? — я перевела взгляд на Максима, который как раз наливал себе воду из фильтра. — Какую стоматологию?
— Ну, у него нижняя коронка отошла, жевать больно, — буднично пояснила свекровь, наливая борщ. — Врач сказал, менять надо весь мост. И имплант ставить. Это дорого, конечно, но здоровье дороже.
Я смотрела на мужа. Он старательно отворачивался, делая вид, что очень увлечён процессом питья воды.
— Максим, — я произнесла это очень тихо. — Я перевела четыреста тысяч рублей со своей кредитки в прошлом феврале. Чтобы тебе сделали всю челюсть в частной клинике. Мы до сих пор отдаём этот долг с моей зарплаты. Куда делась коронка?
В кухне повисла плотная тишина. Только булькал кипяток в остывающем чайнике.
— Ну, там материал оказался хуже, чем мы думали, — муж наконец поставил стакан. — Врач сказал, что гарантия не покрывает этот случай. Ань, ну что ты сразу про деньги? Я же тебе говорил, что мне жевать больно, а ты опять эти пельмени дурацкие на ужин сварила. Я маме пожаловался, да. Потому что ты меня не слышишь.
— Мама права, — сказал муж, глядя куда-то в район плинтуса. — Ты совсем перестала обо мне заботиться. Только и знаешь, что свои кредитки считать.
Всё остановилось.
От Людмилы Николаевны резко запахло камфорой — она всегда мазала виски какой-то дешёвой мазью от давления. Этот медицинский, старческий запах смешался с густым ароматом кипящей капусты и чеснока, повиснув в воздухе тяжёлым, невыносимым облаком.
Старый холодильник у окна громко щёлкнул реле и загудел, набирая обороты. Этот мерный, дребезжащий звук вибрировал в тишине кухни, казался неестественно громким, словно мы стояли не в квартире, а в заводском цеху.
Пальцы на моей правой руке онемели. Я так сильно сжала край столешницы, что дешёвая пластиковая кромка больно врезалась в ладонь. Кожа побелела от напряжения, но я не могла разжать кисть.
На языке отчётливо проступил металлический солоноватый привкус. Я прикусила губу изнутри, сдерживая дыхание.
Максим переминался с ноги на ногу. На его серой домашней футболке, прямо на левом плече, разошёлся фабричный шов. Три миллиметра тонкой белой нитки торчали наружу, образуя крошечную петлю. Я смотрела на эту петлю не отрываясь. Мне казалось жизненно необходимым прямо сейчас взять ножницы из верхнего ящика, подойти к нему и аккуратно срезать эту нитку. Если я её срежу, всё станет нормально.
«Надо не забыть передать показания счетчиков за воду до двадцать пятого числа», — вдруг совершенно отчётливо пронеслось в голове. Мысль была прозрачной и пустой.
— Значит, ты пожаловался матери, что я плохо тебя кормлю, — произнесла я, глядя на белую нитку. — Вместо того чтобы сказать, что сломал коронку, на которую я взяла кредит.
— Аня, не перекручивай! — Максим всплеснул руками. — Я просто устал от такого отношения! Мама мне хотя бы нормальной еды приготовила!
— Кушай, сынок, пока горячее, — Людмила Николаевна пододвинула к нему тарелку, всем своим видом показывая, что она выше этих меркантильных женских истерик. — А ты, Аня, успокойся. Семья — это труд. А не только деньги считать.
Я разжала пальцы. Встала из-за стола. Не говоря ни слова, вышла из кухни и пошла по коридору.
Сзади скрипнул табурет — Максим сел обедать. Звякнула ложка о край фарфоровой тарелки. Они даже не поняли, что сейчас произошло. В их системе координат это была обычная семейная ссора, где жена должна немного попсиховать, а потом помыть посуду и осознать свою неправоту.
Я подошла к пуфику. Достала из сумки мобильный телефон. Экран ожил, мягко осветив тёмный коридор.
Открыла банковское приложение. Пароль. Главный экран. Раздел «Платежи и переводы». В самом низу висел сохранённый шаблон, настроенный три года назад: «Автокредит Макс». Каждое пятое число месяца с моего зарплатного счёта туда уходило двадцать две тысячи рублей.
Смахнуть влево. Нажать красную иконку с корзиной.
«Удалить шаблон? Платежи по данному расписанию будут прекращены».
Кнопка «Да».
Следующим действием я открыла наш общий накопительный счёт. Сумма была небольшой — откладывали на отпуск. Я выделила ровно свою половину и перевела на скрытый сберегательный счёт, к которому у Максима не было доступа.
Вечером я зашла на кухню выпить воды. Максима там не было — ушёл в комнату смотреть телевизор. Его тяжёлая керамическая кружка так и стояла на столе. С недопитым чаем, который заботливо заварила ему мать. Рядом лежала ложка со следами засохшего варенья.
Шаблон автоплатежа был удалён. Остаток денег переведён. Больше никаких оплат чужого комфорта не будет.