"Пошехонская старина" удачно "зашла" не так давно, помнится, посему продолжу совсем зрелой книгой классика.
"С тех самых пор, как я себя помню, я только и делаю, что гожу. Вся моя молодость, вся жизнь исчерпывается этим словом...".
Два приятеля по совету третьего решают совместно заняться бездельем, отказаться от обсуждения новостей и властей, ходить в церковь и в целом - "погодить" - провести время хоть и бесполезно, но в то же время, по возможности, серьёзно.
"...восхищаться ты можешь, но с таким расчетом, чтобы восхищение прошлым не могло служить поводом для превратных толкований в смысле укора настоящему".
Прогулки, гастрономия, выпивка и никаких заседаний, газет и внимания к политике, а в итоге заплывание жиром и шевеление губами.
"...так как мы находились уже в том градусе благонамеренности, когда настоящая умственная пища делается противною, то лганье представляло для нас как бы замену ее".
После избавления от лишних тревог и растрясания на светских раутах с городовыми намечающегося было от перееданий жирка, жизнь героев становится прекрасна и увлекательна.
"...прокуроров тогда еще не было, а следовательно, и потрясений не так много было в ходу, но все-таки...".
Благонамеренность выжидающая и благонамеренность воинствующая - принятие законов системы даёт огромную, не понимаемую борцами с ней, свободу внутри неё (автор всем романом обличает эту идею, но она, на мой взгляд, глубже сатирической формы).
После блестящего оконченного рассказа на первых страницах сюжет продолжается предложением фиктивного брака (как стартера цепочки мелких уголовно окрашенных подлостей) с расширением круга основных персонажей.
Вдова учителя латыни, преданного суду за смешивание супинума и герундия, открывшая, оставшись без пенсии, после его смерти бордель, хорошо знакомый героям; выжига-поверенный - гоголевского уровня враль.
Кроссовер с гоголевским же героем и обилие прямых и скрытых цитат русских классиков.
Выглядящий архаичным памфлет о тяготах жизни редактора не цензурируемой газетёнки, где, чтобы понимать хоть половину шуток автора, надо глубоко погружаться в устройство российской печати второй половины позапрошлого века.
"Достопочтимому, могущественному и милостивому аблакату Балалайке, в Питембурхи".
Цельного произведения роман долго не производит, рассыпаясь на смешные и не очень осколки, очередной историей нового героя напоминая гибрид "Выжигина" и "Швейка".
Едкая издевка над варяжской версией происхождения русского государства: от удельного периода до появления прокуроров.
"Затем, относительно позднейших моих предков, и Москва и Петербург во всем между собою согласны. Одним из них выщипывали бороды, другим - рвали ноздри, третьих - били кнутом нещадно. Некоторые, однако ж, уцелели и были жалованы деревнями, где, в свою очередь, выщипывали бороды, рвали ноздри и били нещадно кнутом".
Нравственная безупречность содержателей кабаков, чувство инородческой остервенелости.
Сговор героев, фактически создающих ОПГ, - закрепляемая автором развилка между антигосударственностью и коррупционным лоялизмом.
Неистребимая страсть к написанию моральных и этических кодексов и правил благопристойности.
"...заграничная благопристойность имеет характер исключительно внешний (не сквернословь! не буйствуй! и т.п.), тогда как наша благопристойность состоит не столько в наружных проявлениях благоповедения, но в том главнейше, чтобы обыватель памятовал, что жизнь сия есть временная и что сам он - скудельный сосуд".
Зрелый автор великолепен - с первыми сравнениями я погорячился, мощь сарказма, да и таланта, здесь превосходит авторов упомянутых романов - проходные страницы фактически отсутствуют, поэтому читается медленно, сложно, смакуя.
Старый мошенник-тапёр, набитый историями по любому поводу, прекрасен.
Взаимоотношения с начальством.
Главные герои - постреформенные дворяне, прогуливающие остатки выкупных платежей.
Первый женский персонаж - блудливая, вполне милая, купчиха-сектантка, её престарелый "папик"-скопец (с феерической автобиографией из перечисления миллиона пожертвований и взяток за десятилетия).
"Сложена она была как богиня; бюст не представлял ни без толку наваленных груд, ни той удручающей скатертью дороги, которая благоприятна только для скорой езды на почтовых" (ну вот есть же человеческие черты у старого брюзги).
Виды подлостей, чёрная кошка между рассказчиком и другом, бесы-искусители, зовущие обратно в ряды антигосударственников.
Путешествие в глухой городок и рассказчик со спутниками вступает в разоренное родовое имение.
Прямая речь автора - высокомерно-запальчивая, надо сказать, делящая людей на три категории - высокоинтеллигентных, мелкую сошку и средних (из правящего класса).
Всё увеличивающийся объём фантасмагоричности - вплоть до войска урядников, готовящихся к штурму помещичьего дома.
Вписанная сказка о ретивом начальнике и фельетон о приравниваемом к негодяйству конформизму.
"...перешел в православие и служит приспешником в клубе Взволнованных Лоботрясов".
Провинциальный упадок после реформы - Корчева, Кашин, далее Бежецк.
"...прокурор Громобой, который вошел в залу суда, мечтательно играя поясницей и склонивши головушку на праву сторонушку. В грациозно откинутой руке его блестел золотой пенсне; сочные губы (созданные для поцелуя) слегка вздрагивали; глаза (с поволокою) смотрели грустно. Он уныло окинул дамский цветник, как бы заранее испрашивая прощения за кровожадность...".
Снова аллегорическая сказка, но не рассказываемая, а описываемая - о суде над пискарями, переходящая в затянутую и скучную пьесу (переполненную, если верить комментариям, понятными современникам отсылками к суду над народовольцами).
"Видим: плохое наше дело, господа! Основы - потрясены, авторитеты - подорваны, власти - бездействуют, суды - содействуют ... смотреть скверно".
Издевательское описание семьи еврея-управляющего.
Неожиданно романтический для автора и жанра пейзаж.
"А между тем наступали светлые, сухие дни, какими иногда сентябрь награждает наш север. Хотя солнце еще порядком грело, но в тени уже чувствовалась свежесть наступающей осени. Воздух был необыкновенно прозпачен, гулок и весь напоен ароматами созревающих овощей и душистых огородных трав...".
Экономика и демография обыкновенного небольшого села на сто дворов.
"Нравов и обычаев не имеется, так как таковые, еще при крепостном праве, уничтожены, а после того, за объявлением воли вину, не успели народиться".
Основная линия сюжета: раз уж человек встал на стезю благонамеренности, он становится деятелен, как бес.
Коробящая глумливая ненависть автора к персонажу, олицетворяющему русских воинов-экспедиционеров.
Явление Стыда, острог и суд.
"...так как этот пункт требовал особой свободы красноречия, то, мало-помалу, обвинитель действительно освободил себя от всех уз, кроме мундира".
И блестящая самозащита:
"...о случае смерти жида Мошки мы даже распространяться не стали. Был жид - и нет его. А где теперь витает его душа, и даже бессмертна ли она - нам неизвестно".
Блестящий старт ежедневной газетенки и окончательное пришествие Стыда, подытоживающее роман.
Великолепная книга - несовершенная, эклектичная, - сатирический винегрет со смешением жанров: публицистика, фельетоны сказки, эссе, классический роман, etc.
Глубине и тонкости наблюдений и многочисленным проявлениям таланта почти не вредит избыток желчи, пропитывающей страницы - Джером на фоне автора гораздо добрее, а по деструктивности и безнадёге это ближе к упомянутому Гашеку, Твену или Томпсону - за мизантропией не любящего своих героев автора не только современная и хорошо известная ему Россия, но человечество в целом.
"Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыпет, но еще того больше горе, когда начальник совсем никакой резолюции положить не может!".
При том, что сам автор в этом романе и несимпатичен, и брюзглив, и избыточен, роман удался и безоговорочно - заслуженный участник клуба не только российской, но и мировой сатиры.
Основной смысл - талантливое обоснование сомнительной, на мой взгляд идеи отделения и даже противопоставления преступников политических и уголовных, в котором последние приравниваются к благонамеренным обывателям.
Обширный глоссарий и комментарии - необходимая часть, без них сегодня теряются многие смыслы