Билеты я купила за неделю. Два места в седьмом ряду, на вечерний сеанс, на тот фильм, который мы обсуждали с Игорем ещё в сентябре. Я тогда подумала: вот удивлю его, не скажу заранее, пусть приедет - а у меня уже всё готово.
Мы познакомились в марте. Я завела анкету на сайте от скуки, если честно, не верила ни во что, просто было одиноко по вечерам, особенно по пятницам, когда из окна слышно, как соседи семьями идут куда-то, а у меня - чайник да телевизор. Игорь написал первым. Простое сообщение, без пошлостей, спросил, какую музыку слушаю. Потом оказалось, что у нас обоих сын учился в одной школе, только в разные годы, и это нас как-то быстро сблизило, будто мы уже знакомы давно.
Он умел шутить. По-доброму, не зло, и шутки были такие, что я смеялась настоящим смехом, не из вежливости. Возили друг друга по выставкам, ходили в кафе у вокзала, где подают плохой кофе, но хороший штрудель. Один раз под дождём бежали до остановки, и он снял свою куртку и накинул мне на плечи, а сам шёл весь мокрый и говорил, что ему не холодно, хотя зуб на зуб не попадал.
В общем, человек был хороший. Я так думала.
В тот вечер он приехал в восемь, как договаривались - хотя договаривались мы просто «вечером посидеть», без подробностей, я нарочно не сказала про кино. Хотела, чтобы он удивился. Открыла дверь - а на мне платье, причёска, которую я час укладывала, помада чуть темнее обычного. Я видела, как он на меня смотрит, и в его взгляде было не восхищение, а что-то вроде недоумения, как будто я надела не то.
- Ты куда-то собралась? - спросил он, не заходя дальше порога.
— Мы собрались, — сказала я и достала билеты из сумочки, помахала ими, как фокусник. — Сюрприз. На семь сорок, но мы ещё успеем, если…
Он не дал мне договорить. Поставил на пол пакет, который держал — а там, я уже потом разглядела, было мясо, замороженное, в вакуумной упаковке, килограмма полтора, — и сказал, что вообще-то рассчитывал провести вечер дома.
— Я мясо купил, — сказал он, как будто это всё объясняло. — Думал, посидим, поешь приготовишь, я телевизор включу, футбол сегодня.
Я стояла с билетами в руке и чувствовала, что улыбка у меня на лице ещё держится, но уже как-то криво, неуверенно. Сказала, что футбол можно и завтра посмотреть, что билеты не сдать, что я так готовилась…
— Ну вот видишь, — он усмехнулся, но не зло, скорее устало, как взрослый, который объясняет ребёнку очевидное, — ты готовилась, вместо того чтобы просто... по-человечески встретить. Накраситься можно и дома. А я с работы, голодный, хотел домашнего.
Тут я впервые за вечер почувствовала, что внутри что-то холодеет. Не от обиды ещё, а от удивления — как будто он вдруг заговорил на другом языке.
— Игорь, — сказала я, — мы не договаривались, что я буду готовить. Я просто хотела сходить в кино, вместе, как раньше ходили.
— Раньше — это раньше было, — ответил он, проходя мимо меня в кухню, по-хозяйски, будто бывал здесь сто раз именно так, с пакетом мяса в руках. — А сейчас у нас, можно сказать, отношения серьёзные уже, полгода почти. Ты женщина зрелая, Марина, тебе не двадцать пять по клубам бегать. В твоём возрасте надо уют создавать, дом вести, мужчину накормить, рубашку погладить. А не наряжаться и в кино тащить.
Я будто стояла под холодным душем и не могла понять, откуда вода идёт.
— Что значит «в моём возрасте»? — спросила я тихо.
— То и значит. — Он уже разворачивал упаковку, искал у меня нож в ящике, как у себя дома. — Мужику нужен дом, а не вечный праздник. Готовка, чистота, забота. А кино — это для молодых, у кого других забот нет.
Я смотрела на него и вдруг очень ясно вспомнила другую кухню, другую квартиру, двадцать с лишним лет назад. Там тоже стоял мужчина — мой первый муж, Слава, — и тоже говорил похожие слова, только другими интонациями, помягче для начала, а потом всё жёстче с годами. Тогда я слушала. Готовила, гладила, отказывалась от своего, лишь бы дом был, лишь бы уют, лишь бы он не сердился. Сын рос, я работала, тащила всё на себе, а Слава приходил и говорил, что женщина должна. Я двадцать лет была должна. А потом он ушёл к другой, помоложе, сказал, что я «слишком увяла», и я осталась одна в пустой квартире с привычкой гладить рубашки, которые больше никто не носил.
И вот сейчас, глядя на Игоря с этим мясом в руках, я поняла — вот оно, снова. Только в этот раз я не молодая, у меня уже есть опыт того, чем это заканчивается. Я не хочу второй раз в жизни быть кухаркой за билет в один конец в одиночество.
— Положи нож, — сказала я.
Он обернулся, удивлённый моим тоном.
— Я не буду готовить тебе ужин, — сказала я. — Не сегодня и, наверное, вообще. Я не твоя домработница, Игорь. Я тебе не нанималась.
— Да ты что, обиделась? — он как-то даже растерялся, поставил мясо на стол. — Я же не сказал ничего такого, я просто говорю как есть, по-мужски...
— Уходи, пожалуйста, — сказала я.
Он не сразу понял, что я серьёзно. Потом понял. Лицо у него изменилось, стало жёстким, тем самым, какое я уже видела однажды у другого человека.
— Дура ты, — сказал он, надевая куртку резкими движениями. — Думаешь, молодая ещё? Кино тебе, наряды. Одна ты будешь на старости, вот увидишь. Кому ты такая нужна, гордая.
Он забрал своё мясо — даже это забрал, я запомнила, как он сунул пакет обратно в сумку, — и ушёл, хлопнув дверью так, что в коридоре зазвенела ваза на полке.
Я постояла ещё несколько минут в прихожей, в своём синем платье, с билетами в руке, которые теперь годились только для того, чтобы выбросить. Потом сняла туфли, стёрла помаду салфеткой и легла на диван, не раздеваясь. Плакать не хотелось. Было какое-то странное спокойствие, как после того, как наконец вытащишь занозу — больно дёрнуло, а потом легче.
На следующий день, около обеда, в дверь позвонили. Я уже знала, кто это, ещё не открывая — слышала, как кто-то переминается с ноги на ногу под дверью.
Игорь стоял с цветами, не очень дорогими, видно, купленными у метро второпях, и с лицом таким виноватым, что в другой жизни я бы, наверное, сразу простила.
— Марина, я погорячился, — начал он. — Не подумал, как это прозвучит. Ты хорошая женщина, я просто устал вчера, на работе всё... Прости меня, а?
Я смотрела на него и думала — вот человек, которого я почти полгода считала хорошим. Может, он и хороший, по-своему. Может, ему правда мать так внушила, или первая жена приучила, или просто время такое было, в котором он рос, считая, что женщина после сорока — это про кастрюли, а не про кино. Может, он даже не со зла.
Но дело было не в том, со зла он или не со зла.
— Игорь, — сказала я спокойно, — дело не в извинениях. Дело в том, что ты вчера сказал то, что на самом деле думаешь. А я уже один раз двадцать лет прожила с человеком, который думал так же. Я не хочу второй раз.
— Да я же пришёл, прощения прошу...
— Я слышу. — Я не отступила, не сделала шаг назад, не пригласила его войти. — Но я не вернусь к тому, что было вчера. Не хочу снова доказывать, что я не обязана ничего готовить и гладить, чтобы меня любили. Извини, но нет.
Он постоял ещё немного, не понимая, кажется, до конца, что произошло — для него это была просто ссора из-за ужина, которую можно загладить цветами. А для меня это было целое прошлое, целая жизнь, которую я не хотела повторять.
Цветы он не оставил — забрал с собой, когда уходил, как будто они теперь были не нужны никому. Я закрыла дверь и пошла на кухню заварить себе чай. За окном был обычный день, серый, ничем не примечательный, разве что мне впервые за долгое время казалось, что я не теряю, а наконец что-то нахожу — пусть это всего лишь была я сама, та, что не согласна больше быть удобной за чужой счёт.