— Где?! Где они?!
Голос Тамары Степановны разнёсся по всей квартире так, что задребезжали чашки в серванте. Галина выскочила из ванной с зубной щёткой во рту и застала свекровь посреди кухни — та стояла на коленях перед табуреткой и трясла жестяную коробку из-под печенья. Коробку, в которой хранилось всё святое: отрезы на похороны, заначка «на чёрный день» и пенсия за три месяца, отложенная на новый холодильник.
Коробка была пуста. Только перекатывался внутри одинокий леденец, прилипший к фольге.
— Тамара Степановна, что случилось?
— Деньги, Галя. Сорок две тысячи. Я их в среду пересчитывала, вот этими руками. — Старушка подняла голову, и Галина увидела в её глазах то, чего раньше не видела никогда: настоящий, детский, беспомощный страх. — Кто? У нас же чужих не было.
И вот тут у Галины внутри что-то нехорошо ёкнуло. Потому что чужих действительно не было. В квартире жили трое.
Она, Галина. Свекровь. И Денис.
Денис, который вот уже год как объяснял жене, что семья — это «общий котёл». Что раз они живут все вместе, то и расходы пополам: за свет пополам, за продукты пополам, и даже лекарства для матери — пополам, хотя у Тамары Степановны была своя пенсия, маленькая, но честная.
«Это же ради семьи, Галь, — говорил он, разводя руками с тем особенным выражением, которое раньше казалось ей заботливым. — Мы все в одной лодке».
Лодка, как выяснилось, давала течь. И вычерпывали её исключительно из женских кошельков.
— Найдём, — пообещала Галина, хотя сама уже чувствовала, как холодеет под ложечкой. — Сядьте, я воды принесу.
Весь день она пыталась убедить себя, что всё объяснимо. Может, свекровь переложила и забыла — возраст. Может, действительно кто-то заходил. Сосед, племянник, мастер из управляющей компании. Но вечером, выкидывая мусор, она увидела в кармане Денисовой куртки, висевшей в коридоре, сложенный листок. Полезла за ключами — и наткнулась.
Чек. Длинный, как лента серпантина. И сверху знакомое слово — название конторы, где «делают ставки на спорт».
Сумма ставки: пятнадцать тысяч.
Дата: среда.
Галина стояла в прихожей, держала бумажку и чувствовала себя так, будто пол под ней превратился в воду.
В голове закрутились пять лет их совместной жизни, перематываясь назад, как старая видеокассета. Вот Денис, ещё жених, приносит ей букет полевых ромашек, потому что на розы «жалко денег, они же завянут». Тогда это казалось трогательной бережливостью. Вот их свадьба, скромная, в кафе на двенадцать человек, — и опять-таки экономия. Вот первый разговор про «общий котёл». Вот как она, дура, кивала.
Бережливость. Ну конечно. Бережливость, которая утекала сквозь пальцы на проценты, коэффициенты и красивые кнопки в телефоне.
— Чего стоишь в коридоре?
Денис вышел из комнаты, увидел чек в её руке. И Галина по его лицу — как оно дрогнуло, как метнулся взгляд — поняла всё окончательно. Без суда и следствия.
— Это твоё? — тихо спросила она.
— Галь, послушай…
— Это ты взял у матери?
Он молчал. А потом сделал то, чего она совсем не ожидала. Он не упал на колени, не заплакал, не схватился за голову. Он шагнул к ней и заговорил быстро, горячо, убедительно — как человек, который много раз репетировал этот разговор в уме.
— Понимаешь, там система была. Точная. Я почти отыгрался, мне совсем чуть-чуть не хватило. Если бы я ещё одну ставку успел — всё бы вернул и ещё сверху. Но это временно, это просто полоса такая. Галь, мы же семья. Ты мне поможешь покрыть, мама ничего не узнает, а я постепенно всё…
— Стоп. — Она подняла руку. — Ты украл у своей матери пенсию. Проиграл. И теперь хочешь, чтобы я доложила недостающее, а старушке мы наврём?
— Не украл, а взял! — вспыхнул он. — И вообще, ты тоже виновата отчасти. Если бы ты больше вкладывала в семью, мне бы не пришлось искать, где взять.
Вот тут она и перестала его любить. Окончательно, тихо, как выключают свет в комнате, из которой уходят навсегда.
Спать она в ту ночь не легла. Сидела на кухне, пила чай кружку за кружкой и звонила единственному человеку, который никогда её не подводил, — Людмиле, подруге ещё со школьной скамьи, бухгалтеру с тридцатилетним стажем и характером, об который можно было точить ножи. Хотя про ножи мы не будем.
— Так, — сказала Людмила, выслушав. — Значит, он у родной матери стащил и тебя же назначил виноватой. Знаешь, Галка, есть у меня одна знакомая поговорка: с паршивой овцы хоть шерсти клок. Только с этого даже клока не возьмёшь. Ставь ультиматум. И не реви, ты не для того десять лет на заводе мастером отпахала, чтоб его долги вешать.
Утром Галина дождалась, пока все соберутся на кухне. Тамара Степановна, не спавшая, видно, тоже всю ночь, сидела маленькая и серая. Денис мрачно ковырял вилкой омлет.
— Денис, — сказала Галина ровно. — У тебя есть один выход. Ты сейчас сам, при мне, рассказываешь матери всё. Куда делись её деньги. И с этого дня начинаешь возвращать — честно, с каждой зарплаты, сколько сможешь. Иначе я ухожу. Сегодня же.
Он побледнел.
— Ты не посмеешь при ней…
— Тамара Степановна, — повернулась Галина к свекрови. — Ваши деньги взял Денис. Все. И…
— Я знаю, — вдруг сказала старушка.
В кухне повисла тишина.
— Я ещё в среду вечером видела, как он коробку открывал, — продолжила она глухо. — Думала — может, померещилось старой. Молчала. Надеялась, сам вернёт, сам совесть проснётся. — Она посмотрела на сына, и в этом взгляде было столько боли, что Денис не выдержал и закрыл лицо руками. — Дениска. Я ж тебе последнее отдавала. Я ж за тебя…
И вот тут он сломался. По-настоящему. Сполз с табуретки, обнял колени матери и зарыдал так, как, наверное, не плакал с детства, — некрасиво, взахлёб, выкрикивая, что всё проиграл, что брал и в долг, что не может остановиться, что ему страшно.
Тамара Степановна гладила его по голове сухой ладонью и плакала молча.
А Галина стояла у окна и понимала странную вещь: ей было его жаль. Искренне. Но жалость — это не любовь и не доверие. Это что-то совсем другое.
Дальше были недели, которые она запомнила навсегда. Они с Тамарой Степановной вдвоём вытаскивали Дениса. Нашли специалиста — через ту же Людмилу, у которой, казалось, были знакомые в каждой щели города. Сидели с ним на этих встречах. Заблокировали ему все приложения, забрали карты, выдавали наличные под запись, как ребёнку. Денис цеплялся, срывался, снова брался. Иногда казалось — выкарабкивается.
Но между Галиной и им что-то надломилось так, что не склеить. Каждый раз, глядя на него, она вспоминала ту фразу. «Ты тоже виновата». И понимала: человек, который в свой самый мерзкий момент первым делом ищет, на кого переложить, — рядом с таким она задохнётся.
Через два месяца она собрала вещи. Немного — два чемодана, всё нажитое.
— Ты из-за меня? — спросила Тамара Степановна в дверях, и губы у неё задрожали.
— Нет. — Галина крепко обняла маленькую сухонькую женщину, которая за пять лет стала ей роднее собственной родни. — Из-за него. А вас я не бросаю, слышите? Буду звонить. Буду приезжать. Вы за помидорами своими следите, а то опять зальёте.
Старушка засмеялась сквозь слёзы.
— Иди уж. И знаешь… ты молодец, что не стала тонуть в чужой лодке.
Галина вышла на улицу. Был обычный вечер обычного нестоличного городка — пахло дождём и нагретым асфальтом, у подъезда орали мальчишки, гонявшие мяч. Она поставила чемоданы, выдохнула и впервые за долгое время почувствовала, что дышит свободно.
Лодка осталась позади. А она наконец-то шла по твёрдой земле.
И, как ни странно, не оглядывалась.