— Всего на месяц, — сказала сестра с порога. — Максимум два. Найду работу, сниму своё.
Оля посмотрела на сестру. На сумки. На это лицо — знакомое до последней черты, родное и одновременно умеющее вызывать в ней что-то тягучее и тревожное одновременно.
— Проходи, — сказала она.
Муж Дима стоял чуть позади, молчал. Потом поймал взгляд Оли — она не читала в нём ни да, ни нет. Просто ждал её решения. Это в нём она и ценила: умел не давить.
Катя прошла в прихожую, огляделась.
— Уютно у вас. — Она уже снимала кроссовки. — Ой, котик у вас?
— Рыжик, — сказала Оля. — Не бери на руки сразу, он не любит чужих.
— Я не чужая, — засмеялась Катя. — Я тётя.
Они с Катей были не просто сёстры — они были разными планетами, которые вращались по разным орбитам и иногда пролетали близко, не сталкиваясь.
Оля — старшая, на шесть лет. Выучилась, вышла замуж, работает в банке кредитным аналитиком. Квартира своя, ипотека почти выплачена, всё по плану.
Катя — младшая, вечно в движении. Три специальности, ни одной до конца. Отношения — яркие, короткие, болезненные. Города — Москва, Питер, снова Москва. Деньги появлялись и исчезали с одинаковой скоростью.
Мама всегда говорила: «Катенька творческая натура». Это объясняло всё и не объясняло ничего.
Первый месяц прошёл нормально.
Катя искала работу — это правда, Оля видела. Сидела с ноутбуком, отправляла резюме, ходила на собеседования. Возвращалась то воодушевлённая, то расстроенная. Помогала по дому — без напоминаний мыла посуду, иногда готовила ужин. Рыжик через неделю сам запрыгнул к ней на колени.
— Я же говорила, что не чужая, — сказала Катя с торжеством.
Оля смотрела на это и думала: может, всё и правда на месяц.
На второй месяц Катя нашла работу — SMM-менеджером в небольшом агентстве. Обрадовалась искренне, купила торт, они сидели втроём вечером на кухне и Катя рассказывала про команду, про задачи, про то, что наконец-то.
— Ну вот, — сказала Оля. — Теперь будешь откладывать на квартиру.
— Конечно! — Катя отрезала себе ещё кусок. — Месяца три — и сниму.
Три месяца стали пятью. Потом семью. Агентство задерживало зарплату, потом Катя поссорилась с руководителем, потом ушла — «там невозможно работать, ты не представляешь». Потом снова поиск, снова собеседования.
Год незаметно стал полутора.
Дима молчал долго. Потом однажды вечером, когда Катя ушла к подруге, сел рядом с Олей на диван и сказал:
— Оль.
— Я знаю, — сказала она сразу.
— Тогда что?
— Не знаю, как сказать ей.
— Просто сказать.
— Это Катя.
— Я понимаю, что Катя. — Он говорил без злобы, ровно. — Но нам уже год с ней. Мы не можем поговорить спокойно — она всегда здесь. Я прихожу домой — она здесь. Утром встаю — она здесь. Я её не обижаю, она хороший человек. Но это наш дом.
Оля смотрела на экран выключенного телевизора.
— Мама расстроится.
— Мама живёт в Воронеже.
— Это не мешает ей расстраиваться.
Дима вздохнул.
— Оль, ты всю жизнь думаешь про маму. Про Катю. Про всех. Про нас ты думаешь?
Она не ответила. Потому что ответ был неудобным.
Разговор с Катей она откладывала ещё месяц.
Придумывала причины — Катя только что вышла на новое место, неловко сейчас. Катя расстроилась из-за какого-то парня, не время. Катя простудилась, пусть поправится.
Катя всегда давала поводы подождать. Просто своим существованием давала.
Но в феврале случилось то, что сдвинуло всё.
Оля вернулась с работы раньше обычного — отпустили после совещания. Вошла в квартиру, разулась, прошла на кухню. За столом сидела Катя с подругой Мариной — Оля её знала, приятная девушка. Они пили вино, смеялись, на столе стояли тарелки с едой — Олина еда, которую она готовила вчера на два дня.
— О, Оль, ты рано! — Катя обернулась без тени неловкости. — Познакомься с Мариной ещё раз, вы же встречались.
— Помню. — Оля поставила сумку. — Привет, Марина.
— Мы доедаем твою курицу, надеюсь, ты не против? — Катя уже снова говорила с подругой. — Там было много.
Оля прошла в комнату. Закрыла дверь. Постояла.
Курица была на ужин. Дима должен был прийти в семь. Теперь курицы нет.
Это была мелочь. Оля сама понимала — мелочь. Но именно эта мелочь опустила что-то на дно. Не злость даже — ясность. Кристальная, спокойная ясность: пора.
Она поговорила с Катей в воскресенье утром. Попросила сесть, сварила кофе — двум, себе и сестре. Дима ушёл за продуктами специально.
— Катя, нам нужно поговорить.
— Что-то случилось? — Катя сразу насторожилась.
— Ничего плохого. — Оля взяла кружку. — Катя, ты живёшь у нас почти два года.
Сестра молчала.
— Ты сейчас работаешь, зарплата есть. Я думаю, тебе нужно начать искать своё жильё. Не завтра — дай себе месяц, найди комнату или квартиру.
Катя смотрела на неё.
— Ты меня выгоняешь.
— Я прошу тебя начать жить отдельно.
— Это одно и то же.
— Нет. — Оля говорила спокойно, она готовилась к этому. — Выгоняют сегодня и без вариантов. Я даю тебе месяц и говорю об этом заранее.
— Мне негде жить.
— Катя, у тебя есть зарплата. Комнату в Москве можно снять за приемлемые деньги.
— Ты знаешь, сколько стоит аренда?
— Знаю. Я живу в Москве.
Катя встала, отошла к окну. Стояла спиной.
— Значит, тебе надоело.
— Мне не надоело. Мне нужен мой дом. Мне и Диме. Мы почти два года живём втроём в двушке. Катя, это не нормально — не для тебя, не для нас.
— Я же помогаю по дому.
— Да. Ты помогаешь. И я за это благодарна. Но это не аренда.
Молчание.
— Ты бы могла просто сказать раньше.
— Могла. Не говорила, потому что не хотела тебя расстраивать. Это была моя ошибка.
Катя обернулась. В глазах что-то блестело — не слёзы ещё, но близко.
— Мама будет в шоке.
— Возможно.
— Она решит, что ты бессердечная.
— Возможно.
— И тебя это не останавливает?
Оля посмотрела на сестру.
— Катя, мне сорок лет. Я двадцать лет думала о том, что скажет мама. Устала немного.
Мама позвонила в тот же вечер.
Катя, судя по всему, сообщила сразу.
— Оля, что происходит? — Голос у мамы был такой, каким она умела говорить только когда считала себя правой — высокий, чуть дрожащий. — Ты выгнала сестру?
— Мама, я попросила её найти своё жильё. Дала месяц.
— Она только устроилась на работу!
— Четыре месяца назад.
— Ей нужно накопить!
— На комнату — два месяца. Она работает четыре.
— Ты считаешь деньги сестры?
— Мама, — сказала Оля. — Катя прожила у нас бесплатно двадцать два месяца. Двадцать два. Я её не виню — я сама разрешила. Но сейчас я прошу её жить отдельно. Это нормально.
— Она твоя сестра!
— Да. И я её люблю. Это не противоречит тому, что я хочу жить в своей квартире без соседей.
— Дима тебя настроил.
— Дима мой муж. И да, он тоже хочет жить в своём доме. Это его право.
Мама помолчала — тяжело, красноречиво.
— Ты изменилась.
— Наверное.
— Раньше ты была другой.
— Раньше мне было меньше сорока.
Мама положила трубку, не прощаясь.
Катя нашла комнату через три недели. Не большую, в хорошем районе, с адекватными соседями. Приехала за вещами в субботу — Дима помог отнести сумки вниз. Рыжик ходил за Катей по пятам, мяукал.
— Скучать будешь, рыжий? — Катя взяла его на руки последний раз. — Я тебя навещу.
На пороге обернулась.
— Оль.
— Да?
Катя помолчала секунду.
— Ты была права. Я засиделась. Просто удобно было — вот и засиделась. Это нечестно с моей стороны.
Оля смотрела на неё.
— Ты же знаешь, что мы всегда рады тебе. В гости.
— Знаю. — Катя чуть улыбнулась. — В гости — это лучше. Приходишь, уходишь. Никто не обязан.
Дверь закрылась.
Оля стояла в прихожей. Дима вышел из кухни, встал рядом. Они молчали.
— Ну, — сказал он наконец.
— Ну, — согласилась Оля.
Рыжик сел у двери и смотрел туда, где только что была Катя. Потом встал, потянулся и пошёл на своё место на диване. Принял.
Мама молчала полгода.
Не совсем молчала — отвечала на сообщения односложно. «Хорошо». «Нормально». «Ладно». На звонки брала трубку, но разговор не клеился — мама умела разговаривать так, что слова есть, а контакта нет.
Оля не давила. Звонила раз в неделю, рассказывала про работу, про Диму, про Рыжика. Мама слушала, отвечала «угу», прощалась первой.
Катя, кстати, позванивала чаще. Рассказывала про комнату, про соседей, про работу. Однажды позвонила просто так — «соскучилась, как вы?». Оля поняла: Кате тоже было лучше так. Просто она сама не знала об этом, пока не попробовала.
Мама позвонила в мае.
Оля увидела её имя на экране и удивилась — обычно она звонила сама.
— Мам?
— Оля. — Голос другой, тише. — Как ты?
— Хорошо. А ты?
— Я тоже. — Пауза. — Я тут думала.
— О чём?
— Ну, обо всём. — Мама помолчала. — Ты тогда правильно сделала. Катя сама говорит — ей хорошо на своём месте. Лучше, чем у вас.
— Мам...
— Я не сразу поняла. Сердилась. — Голос стал чуть тише. — Я всегда боялась, что Катеньке плохо будет. Она с детства такая — то потеряется, то упадёт. Я и привыкла: надо подстелить.
— Я понимаю.
— Но вы уже взрослые. Обе. — Мама выдохнула. — Прости, что молчала.
Оля сидела у окна. За стеклом был май — зелёный, ранний, пахнущий землёй и листьями.
— Всё хорошо, мам. Приедешь летом?
— Если позовёте.
— Зовём. Давно зовём.
Мама помолчала — но теперь это было другое молчание. Тёплое.
— Катька говорит, у тебя рыжий кот умный очень.
— Очень, — подтвердила Оля. — Умнее всех нас.
Мама засмеялась — тихо, немного смущённо. Давно Оля не слышала, чтобы мама смеялась вот так.
— Ладно, — сказала мама. — Тогда до лета.
— До лета.
Оля убрала телефон. Рыжик запрыгнул на подоконник, устроился рядом, смотрел во двор. Два рыжих пятна на солнце.
Дима зашёл из коридора.
— Мама?
— Мама, — подтвердила Оля.
— Помирились?
— Помирились.
Он кивнул и пошёл дальше — на кухню, что-то готовить. Она слышала, как открывается холодильник, как гремит сковородка. Привычные звуки. Свои.
Оля смотрела в окно на май и думала, что иногда самое доброе, что можно сделать для человека — это не позволить ему слишком долго оставаться там, где удобно. Потому что удобно и хорошо — это не всегда одно и то же.
Катя теперь знала это.
Мама теперь тоже.
И Оля — давно знала. Просто не сразу решилась сказать вслух.