«Теремок на отшибе»
Если вы читаете рассказ впервые, то советую вам начать с первой части, чтобы погрузиться в сюжет 👇
* * *
Войну вели на два фронта, и оба открылись разом.
Первый фронт — толпа. Тут друзья пустили в ход своё, городское оружие — блог. Вместо новых страшилок Тёма выпустил прямое обращение: рассказал честно, что нашествие губит живую деревню и стариков, что Овражье — не аттракцион, что приезжать так — нельзя, и попросил миллионную аудиторию не ехать, а помочь иначе. И аудитория, к их удивлению, услышала. Поток зевак стал спадать. А тех немногих, кто всё же лез с неуважением — провоцировать нечисть, искать клад, гоготать, — отваживали уже сами хозяева мест, как когда-то отвадили разоблачителя Стаса, только теперь без всякой жалости: банник шпарил, лес водил, дворовой гонял, и наглецы бежали из Овражья, роняя металлоискатели. Толпа отсеялась сама: уважительные приезжали тихо и по правилам, наглые не задерживались.
Но главный бой был на втором фронте — против Эдуарда Аркадьевича с его бумагами. И в понедельник он начался.
Геодезисты прибыли с утра — бригада с приборами, вешками, тахеометром, дроном, чтобы размечать заброшенные участки и кромку леса под будущий этно-парк. Эдуард руководил, сияя. А деревня — вся деревня, и видимая, и нет — приготовилась.
И земля встала на дыбы.
Началось с мелочей, как всегда в Овражье. Вешки, которые геодезисты вбивали, к утру оказывались выдернуты и аккуратно развешаны по веткам — точь-в-точь как когда-то инструмент и куры. Тахеометр, наведённый на лес, упорно врал: цифры скакали, прибор зависал, будто на кромке леса заканчивалась сама геометрия. Дрон, запущенный снять панораму будущей стройки, улетел к лесу и не вернулся. Геодезисты переглядывались и нервничали.
Потом стало серьёзнее. Бригада полезла размечать просеку в лесу — и лес их не пустил: тропы вязались узлом, приборы дохли, а к обеду вся бригада заплутала в ста метрах от опушки и выла, пока их не вывел невозмутимый Кузьмич. Пригнанный экскаватор — расчищать заброшенный двор под въезд — заглох на сухом ровном месте и просел, будто в трясину, хотя земля была твёрдая; «земля не принимает», тихо сказала Вика, и Ден, ещё весной поднявший бы её на смех, только кивнул. Бригадир, сунувшийся помыться в облюбованную баню, вылетел оттуда ошпаренный, с веничным следом на спине. К среде рабочие, крестясь, отказались выходить на «проклятое место» наотрез, и никакие деньги Эдуарда не помогали: слух, что в Овражье строиться нельзя, земля не даётся и хозяева гонят, разлетелся по всей округе, и нанять бригаду стало невозможно.
А пока земля и хозяева держали оборону на своём фронте, друзья били застройщика его же оружием — бумагами и оглаской.
Это придумала Лена, а Тёма и Ден развернули. Раз у них миллионы зрителей и вся страна смотрит — надо поднять страну на защиту Овражья законно. И они подняли. Запустили кампанию: рассказали, как застройщик хочет снести живую трёхвековую деревню, последнюю в своём роде, ради турбазы; собрали петицию за то, чтобы признать Овражье охраняемым — памятником деревянного зодчества, историческим поселением, а лес вокруг — заказником. Подписи пошли сотнями тысяч за день, миллионами за неделю. История загремела в больших медиа уже иначе: не «деревня с домовым», а «застройщик хочет закатать в асфальт народное достояние». Подключились историки, этнографы, экологи, защитники старины. Чиновникам, к которым Эдуард ходил оформлять землю, вдруг стало очень неуютно подписывать бумаги под прицелом всей страны.
К концу недели Эдуард Аркадьевич приехал в Овражье в последний раз — уже не сияющий, а злой и дёрганый. Он явился к Теремку ругаться, угрожать, давить — и нарвался на оборону Теремка во всей её полноте.
У калитки его встретили все. Пятеро друзей. Кузьмич. Старостиха Степанида. Десяток деревенских стариков, вышедших, опираясь на палки, защищать свою деревню. И — это чувствовалось всеми, кто там стоял, кожей, нутром — за спинами живых стояли все прочие. Поднялся вдруг ниоткуда ветер, хотя день был тихий; зашумел, надвинулся тёмной стеной лес за оврагом; скрипнул ворот колодца; над крышей Теремка будто сгустилось что-то тёплое и грозное разом. Вся деревня — живая и незримая, триста лет лада — встала между застройщиком и своей землёй.
— Вы… вы пожалеете, — выдавил Эдуард, бледнея и пятясь от этой стены: от стариков, от ветра, от леса, от чего-то, чему он не находил слов. — У меня юристы…
— А у нас, — спокойно сказала Лена, выходя вперёд с телефоном, — три миллиона подписей за охрану Овражья, заявка на статус исторического поселения, журналисты, что едут снимать, как вы тут сносите народную деревню, и ни одной бригады на сто вёрст, которая согласится у нас работать. Стройте, Эдуард Аркадьевич. Если земля вам даст. И если страна позволит. А она не позволит.
Эдуард обвёл взглядом стариков, ветер, тёмный лес, твёрдые лица пятерых, телефон с бегущим счётчиком подписей — и понял, что проиграл. Проиграл на всех фронтах разом: и землю, которая его не приняла, и людей, которых не запугать, и страну, которая встала горой, и тех, незримых, кого он не учёл в своём бизнес-плане и от кого по спине у него полз нехороший холод. Он молча сел в машину и уехал из Овражья навсегда, и проект «этно-парк с домовым по билету» тихо умер, не родившись.
Деревня выстояла.
В тот вечер Овражье праздновало оборону. Накрыли общий стол во дворе Теремка, и собралась снова вся деревня — и живые, и, как всегда, незримые, у пустых тарелок. Степанида подняла рюмку за пятерых: «Вы беду привели — вы беду и отвели. Молодцы. Свои». Кузьмич сидел гордый. Лес за оврагом шумел уже не грозно, а ласково. Дом был тёплый, как никогда. А Тёма впервые за всю эту историю поднял свою рюмку и сказал, что лучший их результат — это вот это: не просмотры, не хайп, а живая деревня, которую они сберегли.
Победу, конечно, сняли — но не как победу над застройщиком, а как победу деревни. Ролик «Застройщик хотел снести нашу деревню — и что из этого вышло» стал самым важным за всё лето: про живое Овражье, про стариков, про лад, про то, как страна встала на защиту маленькой деревни, и про то, что есть места, которые нельзя купить и закатать в асфальт, потому что у них есть хозяева — и видимые, и нет. Под этим видео уже не писали «как к вам приехать». Писали: «спасибо, что сберегли», «таких бы блогеров побольше», «вот за это и любим Теремок».
А назавтра, когда схлынула и беда, и слава, и деревня выдохнула, Кузьмич собрал пятерых и сказал серьёзно: «Отбились. Хорошо. Только теперь, ребятки, надо всё по уму закрепить. Чтоб впредь такого не было — ни толпы, ни застройщиков. Надо с деревней и с хозяевами уговор положить: как вам тут жить, как блог вести, чтоб и людям радость, и Овражью покой. Сядем — потолкуем. Уговор — дело важное».