«Теремок на отшибе»
Если вы читаете рассказ впервые, то советую вам начать с первой части, чтобы погрузиться в сюжет 👇
* * *
Большое видео вышло не нарочно. Тихий кадр со схода — «Нас приняли. Спасибо, Овражье» — за неделю собрал столько, что его заметили уже не только подписчики, а большие медиа. Сюжет подхватил федеральный канал, за ним второй, ленты запестрели заголовками про «деревню, где оживает русская мистика», про блогеров, подружившихся с домовым, про чудо в глуши. «Теремок на отшибе» из летней саги для своих превратился в новость всей страны. Цифры, о которых Тёма прежде и мечтать не смел, теперь казались мелкими.
А через три дня в Овражье хлынуло то, чего весь сезон опасался Кузьмич.
Сначала появились первые машины — по две-три в день, с любопытными. Потом — поток. К концу недели тихая деревня в десять дворов захлёбывалась в нашествии. По единственной улице Овражья ползли вереницы машин, парковались на огородах, в кюветах, на чужих дворах. Приезжали сотнями: туристы, охотники за хайпом, блогеры-конкуренты с аппаратурой, «охотники за привидениями» с приборами, искатели клада с лопатами и металлоискателями, просто зеваки. Они лезли через заборы, ломились в избы к перепуганным старикам, требовали «показать домового», стучали в Теремок круглые сутки, жгли по ночам костры, гремели музыкой, оставляли за собой горы мусора.
Хуже того — они принялись задирать хозяев мест ради собственного контента. Лезли в баню «вызывать банника». Плевали в колодец на спор. Свистели в чужих избах, гоготали. Толпами перли в лес — искать купальские огни и клад, — и лес, разъярённый, мстил: десятки самонадеянных туристов заблудились в трёх соснах, и их потом всей деревней выводили из чащи, перепуганных, исцарапанных; кого-то искали с фонарями полночи. Овражье, триста лет тихо хранившее свой лад, трещало по швам. Старики были в ужасе. Хозяева мест бесновались: дом стонал, лес выл по ночам, банник шпарил без разбору, дворовой метался. Намоленное за века равновесие рушилось на глазах.
— Я предупреждал, — мрачно сказал Кузьмич, глядя на загаженную улицу и вереницу машин. — Говорил: толпа хуже лешего. Один дурак приедет — дом приструнит. А когда их сотни, да злых, да жадных — тут уж ни дом, ни лес не справятся. Деревню затопчут.
Друзья были раздавлены. Они смотрели на разорённое нашествием Овражье — и понимали, что это сделали они. Их блог. Их погоня за просмотрами. Они привели сюда эту орду, к старикам, к дому, который их принял, к деревне, ставшей им родной. Тёма ходил чёрный, Лена плакала, даже балагур Костя притих.
А потом стало по-настоящему страшно. Потому что вслед за толпой приехал человек с папкой.
Он представился Эдуардом Аркадьевичем, был гладок, деловит и улыбчив, приехал на дорогой машине с двумя помощниками и юристом. Он представлял компанию, которая, как он выразился, «увидела в Овражье большой потенциал». Хайп вокруг деревни навёл его на блестящую, по его мнению, идею: выкупить Овражье — десятки заброшенных, заколоченных дворов без ясных хозяев шли за бесценок, а землю вокруг, и лес, можно оформить — и построить тут «мистический этно-парк»: турбазу с «настоящей русской избой с домовым», платными «банями с банником», реконструкцией Купалы по расписанию, коттеджами, парковкой зоной, кафе. Поставить чудо на поток. Заасфальтировать сказку.
— Это золотая жила, — вещал Эдуард Аркадьевич, расхаживая по двору Теремка. — Вы раскрутили бренд — мы построим инфраструктуру. Деревня всё равно вымирает, старики доживают, через десять лет тут будет пусто. А мы дадим вторую жизнь! Туристы, рабочие места, деньги. И вам, друзья, — он широко улыбнулся, — выгодное предложение. Станьте лицом проекта. Процент, зарплата, слава. Подумайте. А землю мы так и так начнём оформлять — заброшку выкупим, лес переведём в собственность, в понедельник пригоню геодезистов размечать. Прогресс, знаете, не остановить.
Он оставил визитку, сел в машину и уехал, очень собой довольный, а пятеро друзей, Кузьмич и подошедшая старостиха Степанида остались стоять посреди двора в страшной тишине, понимая, что над Овражьем нависло не нашествие зевак — нашествие можно пережить, — а гибель. Заасфальтированный этно-парк на костях живой деревни. Турбаза, где банника пускают по билету. Конец трёхвекового лада.
— Вот оно, большое-то испытание, — тихо сказала Степанида. — Зевак переждём, налетят и схлынут. А этот не схлынет. Этот с бумагами. Этот деревню купит и закатает. И хозяев наших по миру пустит — куда домовому без дома, лешему без леса. Это, ребятки, конец Овражью.
И тут с друзьями что-то произошло. Из раздавленных, виноватых людей они вдруг сделались злыми и собранными. Потому что одно дело — случайно привести толпу, и совсем другое — смотреть, как чужой делец ради денег убивает дом, который тебя принял, деревню, ставшую родной, стариков, лес, колодец, погреб, всё, что они за лето полюбили.
— Не выйдет у него, — сказал вдруг Тёма, и голос у него был не блогерский, а твёрдый. — Слышите? Не выйдет. Это мы заварили — нам и расхлёбывать. Мы привели сюда беду нашим блогом. Значит, тем же блогом и отобьёмся. У нас миллионы людей. Нас вся страна смотрит. Мы не позволим закатать Овражье в асфальт. Будем защищать.
— Чем? — горько спросил Ден. — У него деньги, юристы, бумаги. Что мы против бумаг?
Кузьмич, молчавший до сих пор, поднял голову, и в старых глазах его блеснуло что-то жёсткое и хитрое.
— А против бумаг, ребятки, — сказал он медленно, — у нас две силы. Первая — ваша, городская: вся страна, что вас смотрит. А вторая — наша, здешняя. Земля. Лес. Хозяева. Эти-то, — он усмехнулся, — этно-парку обрадуются меньше всех. Думаете, лес даст себя в коттеджи перевести? Думаете, земля примет тут стройку? Думаете, банник по билету работать станет? Ох, не знает Эдуард ваш Аркадьевич, на чьё место зарится. Готовьтесь. В понедельник он геодезистов пригонит. Вот пусть и приезжают. Поглядим, как они тут размечать будут. Деревню в обиду не дадим — ни мы, живые, ни те, кто понезримее. Все встанем.
И в воздухе Овражья запахло не страхом и не виной, а войной — общей, праведной, в которой на одной стороне оказались пятеро городских, десять стариков, целая страна за экраном и все невидимые жильцы Овражья, какие только были.