Когда в июле 1944 года по московским улицам провели колонну военнопленных, среди серых шинелей мелькали мундиры, которых москвичи никак не ожидали увидеть. Французские. Итальянские. Голландские. Это была не экзотика — это была закономерность.
История Второй мировой войны, которую нам рассказывали, имеет один устойчивый образ: СССР против Германии. Но если смотреть на факты, картина выглядит иначе. Советский Союз воевал против значительной части объединённой Европы. И слова об этом — не фигура речи.
Когда 57 000 военнопленных прошли маршем через Москву, среди них были не только немцы. Венгры, румыны, австрийцы, поляки из оккупированных территорий, добровольцы из Нидерландов, Бельгии, Франции, скандинавских стран. Советское командование скрупулёзно фиксировало национальность каждого.
В начале войны добровольцев в Вермахт и войска СС было столько, что командованию приходилось отказывать. Не принимать. Выбирать.
Голландцы, оказавшие в 1940 году минимальное сопротивление немецким войскам, в составе частей СС под Нарвой в 1944 году держали оборону с таким упорством, что советским частям понадобились месяцы, чтобы прорвать фронт. Тот же народ. Разные обстоятельства — и совершенно другой результат.
Но вернёмся к тому московскому маршу.
Среди колонны шли французы. Немало французов. И когда они увидели на обочине генерала Эрнеста Пети в мундире Сражающейся Франции — де голлевских вооружённых сил — что-то в них надломилось. Они начали кричать. По-французски, на московской улице, в окружении конвоиров.
— Мы не были добровольцами! Нас принудили!
Генерал Пети посмотрел на них. Помолчал. Потом смачно плюнул на мостовую и ответил коротко:
— Те, кто хотел быть с нами, давно уже с нами.
И пошёл дальше.
Эта сцена — маленький, почти незаметный эпизод большой войны — говорит о многом. Европа не была просто оккупирована. Европа участвовала. По-разному, в разной степени, с разной мотивацией — но участвовала.
Не только солдатами.
Промышленность оккупированных и союзных стран работала на германскую военную машину с поразительной эффективностью. Австрия, Франция, Чехословакия обеспечивали львиную долю военного производства. Чехословацкие заводы — Škoda и другие предприятия — сдали последнюю партию танков для Вермахта 5 мая 1945 года. Германия к тому моменту уже проигрывала войну окончательно. Берлин пал. Гитлер был мёртв. Но конвейер работал.
Назовём вещи своими именами: это не принуждение. Это инерция коллаборации.
Председатель Рейхсбанка Ялмар Шахт, стоя на Нюрнбергском процессе, заявил, что хотел бы видеть рядом с собой на скамье подсудимых тех, кто снабжал Рейх всем необходимым. Намёк был понят всеми. Потому что «нейтральные» страны нейтральными были весьма условно.
Португалия диктатора Салазара поставляла вольфрам — критически важный металл для бронебойных снарядов. Треть потребностей Германии закрывала именно она. Швеция пропускала через свою территорию немецкие войска и гнала железную руду. Швейцария закрыла транзитные маршруты только в 1944 году — когда исход войны был уже очевиден.
Великобритания и США использовали так называемые серые схемы торговли с Германией через нейтральных посредников. Это не конспирология — это задокументированная история, которую неудобно вспоминать на официальных церемониях.
На этом фоне возникает вопрос, который редко задают вслух: а были ли в Европе страны, которые не помогали Гитлеру вообще? Не под принуждением молча саботировали, не формально «нейтральничали», а действительно не давали ничего?
Таких стран было две.
Первая — Югославия.
Её история в этой войне принципиально отличается от истории Франции или Нидерландов. Немецкая оккупация там с самого начала столкнулась с яростным сопротивлением. Оккупационные власти установили жестокое правило: за каждого убитого немецкого солдата расстреливают сто мирных жителей. Логика коллективного наказания, которая работала в других местах, здесь дала обратный эффект. Сопротивление только росло.
К осени 1941 года волна народно-освободительных восстаний охватила страну целиком.
Партизаны Тито вынуждали немецкое командование держать в Югославии значительные силы — десятки дивизий, которые могли бы оказаться под Москвой или Сталинградом. Это не второстепенный факт. Это один из ключей к пониманию того, почему Вермахт так и не смог сосредоточить на Восточном фронте всё, что имел.
Часть предприятий была захвачена партизанами. Оставшиеся работали исключительно на нужды оккупационных войск — для борьбы с теми же партизанами. Никакого вклада в общую военную мощь Рейха они не давали.
Исключение — Хорватия, марионеточное государство с усташским режимом. Хорватские части дошли до Сталинграда. Но после катастрофических потерь они сдались в советский плен, прошли идеологическую обработку и были переданы под командование Народно-освободительной армии Югославии. Финал характерный.
Вторая страна — Греция.
Её путь в эту войну начался со стороны, которую редко вспоминают: с итальянского вторжения в октябре 1940 года. Муссолини хотел собственную маленькую победоносную войну. Греки её ему не дали. Они не просто остановили итальянские войска — они погнали их обратно в Албанию, взяли Корчу и Гирокастру и поставили под угрозу всю итальянскую группировку.
Только прямое немецкое вмешательство спасло итальянцев от разгрома.
Потом была оккупация — совместная, немецко-итальянско-болгарская. Потом партизанское движение, которое охватило горные районы и начало координироваться с партизанами Югославии, Болгарии, Албании. Греки сражались на своей земле и не давали оккупантам превратить её в тихий тыл.
Коллаборационистов в Вермахт из Греции и Югославии шло ничтожно мало. Те немногие, кто всё же вступил в германские формирования, боевой ценности почти не представляли.
Это и есть ответ на вопрос.
Вся остальная Европа — в той или иной форме, добровольно или под давлением, открыто или через посредников — вносила вклад в военную машину, которая шла на восток. Рабочие руки, заводы, металл, нефть, продовольствие, солдаты. Карта участия выглядит куда шире, чем принято изображать.
И только две страны, которые с самого начала оказались в огне настоящей, жестокой оккупационной войны, не дали этой машине ничего.
Не потому что были идеальными. Не потому что их правительства были мудрее. А потому что их народы взяли в руки оружие раньше, чем успели выбрать коллаборацию.
Иногда именно это и определяет, на какой стороне истории ты окажешься.