1.
Анюта еще во сне знала, помнила, что нынче выходной, будильник не заведён и вставать можно не торопиться. Но тяжесть в голове и знакомая сухость во рту заставили ее встать, дойти до кухни. В холодильнике на средней полке стояла литрушка пива. Мишка молодец, обзаботился. Сам не похмеляется никогда, тем более он на смене. Кому выходной, а кому вкалывать.
Открыла бутылку, налила стакан, пена поднялась шапкой, поползла на клеёнку. Выпила в три глотка. В голове прояснилось, задышалось по другому. " Спиваешься ты, Анютка", - сама себе попеняла. И сама же махнула рукой. Ничего, прорвёмся, как все, так и я. Тем более с Мишкой по другому никак. С ним по трезвому скучно, а как выпьешь - праздник. Ни че.
Пока допивала пиво, захотела есть, нужно было в магазин тащиться. Тем более, что литрушка - это так, сушняк снять. Выходные, все же. Ну, обед она попозже сготовит, чтобы к мишкиному приходу. Свинину только достать с морозилки, пусть оттает. Греча со вчера осталась, поужинаем. Сейчас на завтрак колбасы взять, хлеба и пива побольше, чтобы сразу и на вечер. Бутылочного, что ли? Мишка говорил новое какое-то появилось.
В под"езде поздоровалась с Машенькой из шестнадцатой. Та с Туманом возвращалась с прогулки. Туман плащ анюткин обнюхал, фыркнул.
- Вот люди уже и собак погуляли, а я только встала,- подумалось. Но так подумалось, мельком.
Когда мимо почтовых проходила, показалось- что-то в ее ящике было, но показалось тоже так, походя, неточно.
На улице было холодно. Осень доживала последние дни. На деревьях только кое-где еще трепыхалось что-то серое, мало похожее на листья. Гулять по такой погоде - дурой надо быть. Быстро в магазин - и домой.
Уже когда обратно шла с пакетами, остановилась, достала из почтового, который сроду не закрывался, письмо. Штамп официальный. Подумала: уж не из ментовки ли? Да нет, вроде ничего за собой не помнила, а Мишка прописан не здесь, да и тоже - ничего, так бы сказал. На письме был штамп военкомата. Сунула в карман, потянула увесистые пакеты на этаж.
2.
Письмо было недлинное, компьютерным шрифтом набранное. Суть она уловила сразу. И присела у кухонного стола, плащ, словно живой, на пол сполз.
Пиво стояло на столе не открытое, хлеб, колбаса лежали в пакете. Анюта хотела есть и выпить, но почему-то ей было неудобно сейчас открывать пиво, делать бутерброд. Словно кто-то смотрел на нее осуждающе.
Она еще раз перечитала недлинное : " Муж Ваш, Андрей Васильевич Коротков, числится без вести отсутствующим. Другими сведениями командование пока не располагает. "
Она все же налила себе, выпила полстакана. Сидела у стола, смотрела в окно и не видела заоконного мира. А видела себя четыре года назад, когда уходил от нее Андрей, а она нетрезвая орала на него, обвиняя во всех грехах, даже и в тех, своих.
Как она могла забыть? И за четыре года не вспомнить ни разу. Словно заколдовал кто. Она ведь до сих пор Андрею жена. Тогда на развод не подала, потом ни к чему вроде было. А ему, похоже, тоже было все равно.
Анюта была честна с собой. Мишка тогда виноват конечно был, но не особо. Саму ее пьяную к нему потянуло. 8 марта. Водка, шампунь, цветы... А Андрей ушел следующим утром. Сумку собрал, бросил на плечо, сказал : "Живи", и ушел. А она, не протрезвев еще, ругала его. Противно и вспоминать, как ругала.
А ведь девять лет прожили. И хорошо жили, поначалу особенно. За грибами ездили, в театр ходили даже.
При чем тут театр? Что-то Анюта засуетилась, выпила еще, с"ела бутерброд. Какой там театр теперь? Куда-то нужно было идти, что-то делать, а она ничего сообразить не могла. Просто сидела и ничего вокруг не видела.
Но, встряхнулась. Понятно куда нужно идти. Даже адрес вспомнила : Береговая 9, хотя к чему адрес, так помнит, так найдет.
Долго чистила зубы, красилась. Через силу выпила чашку кофе. Но и все равно никуда не ушли перегар вчерашний, пиво сегодняшнее. Оделась, пошла.
Знакомая дверь на втором этаже и в подъезде тот же кошачий запах. Сухой корм в блюдечке на площадке. И звонок все тот же, резкий, дребезжащий. Не открывает. Дома нет. Анюта вышла из подъезда, остановилась. Куда теперь?
И увидела Софью Андреевну, похудевшую, еще более прямую, идущую двором странной неживой походкой. Ноги переступали, а сама она оставалась неподвижной и смотрела прямо на нее, на Анюту.
- Не молодеет,- подумала Анюта.
Глаза андреевой матери совсем выцвели, запали, морщины у сухого рта стали глубже. Незнакомый платок непонятного тусклого цвета - то ли серый, то ли коричневый...
" В церкви была,- подумала Анюта: раньше не ходила вроде.
- Здравствуйте, Софья Андреевна.
Молчит. Смотрит и молчит.
- Мне извещение пришло. Про Андрея.
Разжались губы, брезгливо выплюнула, по прежнему глядя в глаза:
- Это я подавала. Не думала, что и тебе придёт. Чего надо?
А Анюта и не знала - чего.
- Поговорить.
- Говорить не о чем. Иди откуда пришла. Тебя это все некасаемо. Не твое.
И прошла мимо, почти, но не задев плечом. Дверь подъезда хлопнула.
3.
Куда идти? Домой нельзя. Почему нельзя, Анюта не знала. Знала - невозможно сейчас дома делать что-то. Ждать Мишку со смены, обед там, пить с ним. Никак не укладывалось.
Толком не соображая, что дальше, шла она, в узел сжимаясь под порывами злого позднеосеннего ветра.
Ноги привели ее к знакомому двухэтажному домику, со сталинских времён ещё притулившемуся к высокому забору металлоремонтного завода. Здесь жила Маринка, подруга по жизни. Муж у нее на вахте сейчас, Маринка с пацанами своими одна в трёхкомнатной. Потому, похоже, ноги сюда и привели. Больше и некуда.
Подошла к дому, Витька маринкин подбежал, румяный, запыханный.
- Здравствуйте, тетя Аня.
- Привет, Витя. Мамка дома?
- Ага, убирается. А Сашка дома наказанный. Геометрию делает. У него мамка телефон отобрала.
- А ты гуляешь?
- Ага.
- Ну, беги.
Маринка в халате, с косой, заколотой на макушке, пылесосила. В ванной громыхала на отжиме стиралка. Из кухни доносился запах не то борща, не то голубцов. И вот так всегда: накрученная изнутри, сердито-веселая, и не меньше трех дел сразу.
- Анютка? Проходи. Ты че? А я вот...
- Вижу. Отдыхаешь.
- Ну, - хохотнула Маринка: законный выходной.
- Маринка, я...
- Че?
- Поночевать пустишь?
- Так живи. Моего нет. А у тебя с Мишкой что ли?
- Нет. С Андреем.
-Во. Это как?
Выключила пылесос. Анюта разделась, сели на кухне. Маринка приоткрыла форточку, закурила. Слушала молча, серьезно.
- Так и что ты теперь? Мишка не знает?
- Нет. Я не звонила. А что делать не пойму. Домой не могу.
- Да живи. Места хватит. Ты знаешь что, я управлюсь пока, а ты сходи до магазина, возьми нам. Посидим - поокаем.
Всё же это были голубцы. Анюта взяла бутылку беленькой и томатный сок. Маринка достала своих огурчиков маринованных. Витьку, пришедшего с улицы, вместе с наказанным Сашкой отправили обедать к ним в комнату, чтобы не отсвечивали.
- Ну, давай, подруга. Давно что-то мы... Повод, конечно, так себе...
У Анюты внутри, даже после выпитой стопки, все дрожало, дёргалось. Молчала она. Молча управлялась с голубцом, огурчиком хрустела. Заговорила после третьей уже:
- Я не пойму, Маринка. Я ведь четыре года вообще не вспоминала, и не думала. Значит - все, не нужен? Раз забыла - все значит? Или нет? А тут в голову полезло. И как ребёнка ждали. И потом, после консультации, когда ревела я, он помог, не бросил. И жили же, как люди. Девять лет же. Я может потому не помню, что сама порушила? Я с-ка, Маринка?
- Ну, с-ка, конечно. Как все мы. Давай еще по одной. Мне Андрей твой всегда нравился. Спокойный, молчун.
- Да у меня и Мишка такой. Я одна за всех разговариваю.
- А ты не знала, что он... Ну, по контракту?
- Да откуда? Ни сном, ни этим... Ну в общем не знала я.
- А был у него кто?
- Не знаю. Похоже - нет. Он такой, что если б нашел кого, на развод бы подал, я б знала.
- Не с-ка ты, Анютка, а дура.
- Маринка, ты то че ревешь?
- Не знаю... Реву и все. Тебе нужно в военкомат сходить.
- И че там?
- Ну там знают может.
- Они вот - бумагу прислали, что не знают они не хр.е на. Идти туда? Кому я там нужна?
4.
Проснулась поздно. Ни Маринки, ни пацанов, одна в квартире. Сидела на разложенном диване. Пыталась думать. Дошла до кухни, привычно открыла холодильник. Пиво было. Сама же с вечера и поставила. Протянула руку и отдёрнула. Вспомнила : пока сидели вчера с Маринкой, твердо решила сходить в военкомат. Потому и на завод не пошла. Вчера же выяснили - военком принимает с пятнадцати. Время было.
Оделась, сходила на ближний рынок, затарилась. Сварила густой грибной суп на курином бульоне. Вёшенка тепличная, никакая, конечно. Но взяла, не пожалела денег 50 грамм сушеных белых. Еще больше половины и осталось, убрала в пустую баночку без наклейки, сунула в стол на кухне. И запах сразу пошел. Замерла возле плиты с ложкой.
Вспомнилось опять как ездили за грибами, оставляли машину в деревне у знакомых Андрея и несколько километров шли до леса. Не торопясь, чувствуя как осторожно, нехотя раскачивается осенний день, уходит туман, появляется солнце.
Вот уже и ближний березник, и за ним ели, осины, облетающий орешник. Но картины, встающие перед глазами, были не воспоминанием, чем-то искусственным. Просто обезличенные картинки осени, к ней, Анюте, не имеющие отношения.
А зато запахи... Запахи она помнила хорошо. Описать их было бы трудно. Прелый, подсыхающий на солнце лист пах баней, распаренным веником, под елкой жил запах сырости, погреба, куржака. И кругом, неустранимый, все заглушающий аромат созревших, созревающих и уже мертвых, уходящих в землю, грибов.
И потом, когда они отдыхали, сидя на поваленной осине, и Андрей, не глядя на нее, уставясь в синий прогал между елями, рассказывал как в детстве ездил с дедом на УАЗике за опятами.
Собирались на целый день, набрали с собой еды, термос сладкого чая. А , приехав в лес, на первой же поляне наткнулись на старую вырубку и минут за сорок забили машину опятами под завязку. С"ели по бутерброду с колбасой, хлебнули чаю и двинули домой.
А дед хмыкал всю дорогу:
- Грибники, Андрюха. Вот это мы, идит твою, грибники...
Как она забыла и рассказ этот, и лицо Андрея, подсвеченное нежарким осенним солнцем.
... Котлет нажарила уже на автомате. Вспомнила, что дома в миске так и лежит, размораживается мясо. Догадается Мишка убрать?
Готовить ей было в охотку. Почему? И сама не понимала. Дома не могла, а здесь - вот оно. Может потому, что не для себя?
5.
Высокий полнолицый офицер представился то ли Фроловым, то ли Федоровым, но , с точки зрения Анюты, слишком молод был для подполковника.
В течение получаса уважительно и соболезнующе он беседовал с ней, умудрившись так ничего и не сказать, кроме уже навязшего : " ничего не известно. " что Андрея ищут специальные службы, что она помочь ничем не может. И несколько раз в разговоре упомянул, что никто не видел его мертвым: понимаете?
Она понимала.
И сейчас, идя на ветер, и, даже не замечая этого, просто чувствуя некий дискомфорт и пронизывающую дрожь во всем теле, она твердила про себя : " Никто не видел мертвым. Никто. А живым, живым его кто-нибудь видел?
Становилось холоднее, и словно начало темнеть. Ветер понес мелкую сырую взвесь, через минуты ставшую крупой. Ледяной дождь с ветром отрезвил Анюту. Она совсем промерзла. До маринкиного дома было недалеко уже, но ноги не шли и холодный ветер сбивал дыхание.
Подвернулся Перекресток. Сначала она хотела посидеть в кафетерии, отогреться, но от запаха кофе и сдобы ее замутило. Проходя через кондитерский, купила маринкиным пацанам по шоколадке, и, вспомнив, как они любят сырокопченку, взяла пол палки дорогой колбасы. И снова водка, сок томатный, пиво...
В очереди на кассе пенсионерка какая-то, глянув Анюте в лицо, спросила:
- Вам нехорошо?
Анюта промолчала, отвернулась и думала только о том чтобы быстрее дойти до Маринки, согреться, выпить водки и не видеть незнакомых людей вокруг, улицу, снег, машины.
6.
Маринка была настоящей подругой. В обед дошла до административного корпуса, оформила Анюте три дня в счет отпуска, а на обратном пути заскочила в мишкин цех, поговорила с ним, и он, похоже, понял, сказал: "Ладно, че ж.."
И снова сидели у Маринки на кухне, ребятишки в дальней комнате возились.
- Как котлеты?
- Нормально. Суп вкусный. Пацаны только что тарелки не вылизали.
- Старалась.
- Ну что ты, Анюта? Может тебе к Дарье-гадалке сходить, что из аптекарского дома?
- Да какие гадалки, Марин? Неживой он, чувствую я.
- Перестань, сама оживай, давай. Вспомни, как на той войне... Сколько случаев было, и после похоронок даже.
- Другая война. Люди другие. Возвращались, Мариша, к тем, кто ждал. А я и думать забыла. Неживой он.
Молчали. Пили. Хрустели огурцами, котлеты ковыряли, слушали шорох холодной крупы за кухонным окном.
- Ты с Мишкой то что?
- Не знаю пока. Пока даже думать не могу.
- Ну отдохни, если. Поспи, подумай. Там сама решишь. Я вот знаешь, раньше все за Сашку своего переживала, что он там на вахте свяжется с кем. Не сплю, ревную, бесит все.
А приедет, прикоснусь посто к плечу, или руку на шею положу. Шея у него такая... И веришь, как-то просто сразу все, спокойно. И тебе бы успокоиться. Ну, показни себя сколько-то, но остановись вовремя. Жизнь-то идет. Идет или нет?
- Идет, Мариш, все равно, виновата я.
- Да чем? Он когда контракт подписал?
- Военком сказал - восемь месяцев как.
- Вот, а разбежались вы за три года до того. В общем, давай по последней. Мне на смену завтра. Ты пацанов в школу соберёшь?
- Конечно.
- Вот и ладно. Давай, что ли?
- Давай.
После лежала Анюта на диване, не могла заснуть, и согреться толком не могла. Лежала, смотрела в незашторенное окно.
За окном ярко белый фонарь освещал переулок, закованный в крупитчатый, синеватый лед. Пошел уже настоящий снег, с ветром, с завихрениями в арках домов и возле ледяных, мертвых деревьев.
Анюта представляла себе степь, голую, глухую с вырытыми в земле ямами. А в ямах, под невидимым небом и недоступными звёздами, люди. Мертвые и живые, или вот, как Андрей, не живые и не мертвые.
- Ничего нельзя сделать... Ничего нельзя сделать, - шептала она, уговаривая не себя, а кого-то в себе.
И уговорила. И уснула. Тяжело, беспокойно.
А ветер все метался по городу, рассовывал по щелям закладки белого, скрипучего, мертвого.
Наступала зима.