— Мамуль, ну ты ложись, ложись, не вставай, — щебетала Оксана, поправляя колючий шерстяной плед на ногах матери.
— Мы тебе лучшего специалиста привезли. Платного! Сейчас он тебя посмотрит.
Тамара устало прикрыла глаза. Давление скакало со вчерашнего вечера, в висках гулко стучало, а сил спорить не было совершенно. Спина затекла от долгого лежания, но поднять голову казалось непосильной задачей.
— Зачем врач? — глухо спросила она, не открывая глаз.
— Скорую бы вызвали, укол сделали и всё. Я просто устала как собака после вчерашнего.
— Обычная скорая — это не то, — отмахнулся Вадик.
Он топтался у порога спальни, не отрывая взгляда от экрана телефона. В другой руке тридцативосьмилетний сын нервно мял какую-то бумажную распечатку.
— Тут нужен комплексный подход, мать, — добавил он, быстро свайпая что-то на экране.
— Возраст всё-таки. Организм изнашивается.
Вчера Тамаре исполнилось шестьдесят восемь. Юбилей отмечали в кафе у дома. Дети вели себя подозрительно идеально. Сорокадвухлетняя Оксана ни разу не попрекнула её старыми детскими обидами, не вспоминала, как ей приходилось донашивать куртки за двоюродной сестрой. Вадик не заикался про свои вечные гениальные бизнес-идеи, на которые срочно нужны вливания.
Они улыбались. Произносили красивые тосты за здоровье, обнимали её так крепко, словно провожали в дальнее плавание. Оксана даже слезу смахнула, рассказывая гостям, какая у них золотая мама. Тамара тогда расслабилась, решив, что к старости семья наконец-то сплотилась. Поумнели дети. Остепенились.
А сегодня утром она не смогла встать с кровати. Тело отказывалось слушаться. И вот, вместо обычной бригады из поликлиники, дети привезли какого-то лощёного мужчину в строгом сером костюме.
Мужчина по-хозяйски отодвинул стопку книг с прикроватной тумбочки и сел на обычный стул, который Оксана предусмотрительно притащила с кухни.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — вкрадчиво начал врач.
— Меня зовут Борис Григорьевич. Расскажите, какое сегодня число?
Тамара нахмурилась.
— Двадцать третье мая. А это имеет значение для давления?
— Просто стандартный опрос, — он дежурно улыбнулся, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот.
— А скажите, вы помните, куда положили свою сберегательную книжку? Или документы на квартиру? Бывают ли у вас провалы в памяти? Забываете выключить газ?
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Тамара всмотрелась в лицо доктора. Он не достал тонометр. Он не попросил её раздеться, чтобы послушать сердце. Он смотрел на неё цепким, холодным, оценивающим взглядом.
— Я всё прекрасно помню, — медленно произнесла Тамара, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.
— Газ я выключаю. Квитанции за коммуналку оплачиваю вовремя. Вы вообще кто такой, Борис Григорьевич?
— Мамуль, ну не нервничай, это для твоего блага! — тут же встряла Оксана, подавшись вперёд и перекрывая собой доктора.
— Врач просто оценивает твоё общее состояние. Неврология, знаешь ли, штука коварная.
— Выйдите, — негромко попросил врач детей.
— Мне нужно поговорить с пациенткой наедине. Без раздражителей.
Оксана с Вадиком послушно вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.
Опрос длился ещё минут пятнадцать. Врач монотонно спрашивал про галлюцинации, про перепады настроения, про то, не кажется ли ей, что соседи строят против неё козни. Тамара отвечала односложно. Сердце колотилось так, что отдавало в шею, но странный туман в голове начал стремительно рассеиваться. Слабость отступала перед лицом накатывающего понимания.
Когда Борис Григорьевич закончил чиркать ручкой в блокноте, он грузно поднялся.
— Я сейчас поговорю с вашими родными, Тамара Петровна. А вы лежите. Отдыхайте. Главное — покой.
Он вышел из спальни. Тамара подождала ровно минуту. Осторожно, морщась от ломоты в пояснице, спустила ноги на пол. Нашарила тапочки. Физическая слабость никуда не делась, но её вытесняла другая сила — ледяная, отрезвляющая злость.
Она тихо, стараясь не шаркать, подошла к приоткрытой двери спальни. С кухни доносились приглушённые, но очень эмоциональные голоса.
— Ну что? — это был нетерпеливый, срывающийся шёпот Вадика.
— Подходит? Напишете?
— Возрастные изменения налицо, — ровно и отстранённо ответил голос врача.
— Апатия, подозрительность, лёгкая дезориентация. Плюс физическая слабость. Справку для начала оформления недееспособности я вам выдам. Но процесс это не быстрый, потребуется полноценная медицинская комиссия.
— Главное, чтобы бумажка была уже сегодня! — зашипела Оксана. Звук был такой, словно она нервно скребла ногтем по клеёнке на столе.
— У неё на счетах кругленькая сумма, мы вчера с Вадиком проверили всё в комоде, пока она в кафе собиралась. Если она ещё раз упадёт или её по-настоящему в больничку увезут, мы к этим деньгам годами не подберёмся. А лечение нынче дорогое. Сиделки эти, таблетки!
— Да мне вообще плевать на сроки, мне кредиторы телефон обрывают! — рявкнул Вадик, забыв про конспирацию.
— Оксанка, ты обещала, что с этой распечаткой от нотариуса и справкой от твоего знакомого мы сможем заморозить её счета уже на этой неделе! У меня товар на таможне стоит!
— Не ори, придурок, — цыкнула на брата Оксана.
— Всё будет. Ей эти деньги всё равно уже ни к чему. Лежат мёртвым грузом. А у меня, между прочим, вся молодость на эту семью ушла! Я из-за неё в одной комнате с тобой, идиотом, до двадцати лет ютилась, пока она на эту чёртову дачу копила! Я заслужила нормальную жизнь. Это компенсация!
— Твоя компенсация — это твои проблемы! — огрызнулся Вадик.
— Мать сама виновата. Я ей сто раз предлагал вложиться в мой автосервис. Нормальная тема была! А она зажала. Теперь пусть не обижается. Я эти деньги пущу в оборот, поднимусь и буду ей памперсы самые дорогие покупать. Я же о ней забочусь, в перспективе! Если ей эти деньги оставить, её мошенники по телефону разведут в два счёта. Бабки же доверчивые.
Тамара стояла у косяка, прижавшись плечом к холодным обоям.
Вот, значит, как. Вот какие тосты они вчера говорили. Вот зачем были эти объятия, слёзы умиления и фальшивые улыбки перед родственниками. Её собственные дети, которых она тянула в девяностые на двух работах, привели купленного мозгоправа. Чтобы сделать из родной матери сумасшедшую и спокойно распотрошить сбережения.
Она вспомнила, как Оксана годами пилила её за "недостаток внимания", свято веря, что мать обязана была купить ей отдельную квартиру к свадьбе. Вспомнила Вадика, который искренне, без капли сомнения считал себя непризнанным гением бизнеса, а все свои провалы списывал на то, что семья его "не поддержала финансово". Они не были просто жадными. Они были абсолютно, железобетонно уверены в своей правоте. Они считали, что имеют полное моральное право забрать своё.
Тамара толкнула дверь и шагнула на кухню.
Разговор оборвался мгновенно. Оксана выронила ложку, которой размешивала растворимый кофе. Вадик дёрнулся, комкая свою нотариальную распечатку. Борис Григорьевич поперхнулся, уставившись на неё поверх очков.
— Мамуль… ты чего встала? — Оксана мгновенно натянула на лицо ту самую вчерашнюю, заботливую улыбку, от которой теперь веяло могильным холодом.
— Тебе же лежать надо. Доктор сказал — полный покой.
— А то медицинская комиссия не поверит? — Тамара оперлась рукой о край стола. Голос её звучал хрипло, но удивительно твёрдо.
Она смотрела на них по очереди. И не видела своих детей. Перед ней стояли два чужих, циничных человека, уверенных, что старость — это диагноз, лишающий права голоса.
— Тамара Петровна, при вашем давлении такие передвижения противопоказаны, — начал было врач, поднимаясь со стула, но Тамара оборвала его коротким, жёстким жестом.
— А вы, Борис Григорьевич, или как вас там на самом деле зовут, собирайте свой блокнот и чешите к выходу. Прямо сейчас. Пока я не позвонила в полицию и не рассказала, как вы тут фальшивые диагнозы за процент от наследства выписываете.
Врач оценивающе глянул на неё, понял всё за секунду, молча кивнул Оксане и быстро направился в прихожую. Через мгновение хлопнула входная дверь.
На кухне остались трое.
— Мать, ты чего удумала? — Вадик сделал шаг к ней, разводя руками. На его лице отразилось искреннее, детское возмущение.
— Мы же о тебе заботимся! Ты же еле ходишь! У тебя память сбоит, ты сама не замечаешь! Всё нормально, мы просто хотели подстраховаться, чтобы чужие люди твои деньги не увели!
— Чужие люди уже здесь, Вадим, — сухо ответила Тамара.
— Мамуль, это уже паранойя, — возмутилась Оксана. Её голос предательски дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, переходя в привычное наступление.
— Мы для твоего же блага стараемся! Ты же пожилая женщина, ты не понимаешь, как сейчас всё устроено. Инфляция! Деньги сгорят! А мне Никиту в институт собирать. Ты хоть знаешь, сколько сейчас репетиторы стоят? Ты всю жизнь только о себе думала, да о своих грядках! Хоть раз бы о внуке позаботилась!
— Вон, — тихо сказала Тамара.
— Что? — Оксана осеклась, её глаза некрасиво сузились.
— Ты родную дочь выгоняешь? Из-за того, что мы хотели тебе помочь? Да ты всегда Вадика больше любила, ему всё прощала, а меня сейчас за дверь?
— Я вас обоих сейчас за дверь, — Тамара выпрямилась, не сводя тяжёлого взгляда с дочери.
— Вы вчера меня похоронили и поминки справили. А сегодня делить пришли. Завтра вы бы меня в интернат сдали, чтобы квартиру освободить.
— Да ты бредишь! — взвизгнул Вадик, ударив кулаком по столу. Чашки жалобно звякнули.
— Ты мне жизнь ломаешь! Мне три миллиона до среды найти надо, иначе меня на счётчик поставят! Ты мать или кто?!
— Я — человек, который всё слышал, — отрезала Тамара.
— Ключи на стол. Оба.
Оксана фыркнула. Её лицо пошло красными пятнами обиды.
— Ну и сиди тут со своими миллионами! — она швырнула связку ключей на столешницу.
— Посмотрим, кому ты нужна будешь, когда тебя парализует! Только мне не звони! Я свою вахту отстояла!
Она развернулась и гордо выплыла в коридор. Вадик постоял ещё секунду, злобно дыша.
— Ты всегда в меня не верила, — процедил он с отвращением.
— Сама в нищете жила и мне не даёшь подняться.
Он с грохотом бросил свои ключи рядом с сестриными и бросился вон из квартиры.
Тамара стояла на кухне одна. Опиралась о стол, слушая, как затихают шаги на лестничной клетке. В груди было пусто. Ни слез, ни истерики. Только глухое осознание того, что последние двадцать лет она пыталась склеить то, что давно сгнило изнутри.
Прошло полгода.
Стоял конец октября. Тамара возилась на даче, укрывая на зиму молодые кусты смородины. Давление больше не скакало. Новые замки в городской квартире работали исправно, а деньги со счетов она перевела в другой банк, на всякий случай.
Оксана звонила пару раз в сентябре. Начинала разговор так, словно ничего не было: жаловалась на цены, на бывшего мужа, вскользь упоминала, что Вадик скрывается от кредиторов где-то в области. Тамара слушала её ровно две минуты, отвечала: «Мне пора рассаду поливать», и спокойно сбрасывала вызов.
Она не питала иллюзий. Оксана звонила не извиняться. Оксана звонила проверять почву — вдруг мать смягчилась, вдруг забыла. Ведь в их картине мира они по-прежнему были правы.
Тамара отряхнула садовые перчатки, посмотрела на серые, тяжелые облака и легко вздохнула. Дышалось на удивление свободно. Оказалось, что здоровье портится не от возраста и давления. Оно портится от людей, которые стоят у твоей постели и с нетерпением ждут, когда ты окончательно закроешь глаза.
