Серафим Петрович Шарашкин слыл на районе весьма уважаемым йогином — с 1989 года он пребывал в состоянии просветлённого ахуя. В тот достопамятный год жена ушла от него ко второму секретарю райкома, что, согласно вселенскому закону причинности, тут же повлекло цепь событий, полностью изменивших судьбу обманутого мужа: госпитализацию соперника с переломом челюсти, исключение Серафима Петровича из рядов родной партии, а затем и увольнение с должности ассистента кафедры марксизма-ленинизма. В результате, полностью разочаровавшись как в людях, так и в единственно верном учении, бывший преподаватель научного коммунизма принял решение отречься от мирской жизни и полностью посвятить себя духовной практике. С тех пор Серафим Петрович вёл жизнь праведного садху, а по-простонародному — бичевал.
Основным занятием Серафима Петровича стало участие в политико-философских диспутах, традиционно разворачивавшихся вечерами на детских площадках и в дворовых беседках между представителями различных сект и направлений деклассированной постсоветской интеллигенции. Именно эти незатухающие дискуссии в облаках сигаретного дыма, сдобренные дешёвой сивухой, с короткими перерывами на домино и нарды, Серафим Петрович считал своей истинной стихией: гневно обличать толстовство и гнобить сталинистов, рассуждать о кармических связях и ошибках построения социализма, хвалить скопцов и духоборов, поддерживать Чубайса и ругать приватизацию, просвещать в основах тантры и рассуждать о роли ницшеанства — бессистемное ветвление обсуждаемых тем лишь возбуждало ораторский пыл Серафима Петровича. Во всём Поволжье не найти было лучшего специалиста по проблемам глобального масонства, бытового мондиализма и гэбистского заговора. Но его настоящим коньком была восточная эзотерика: суфизм, астрология, аварская йога, гностицизм и чувашская алхимия, а также каббала, теософия и, конечно же (куда без неё?), тибетская ваджраяна. Свободное от скамеечной софистики время Серафим Петрович посвящал сбору стеклянных бутылок, которые сдавал в кооперативный пункт приёма стеклотары, а также предавался созерцательной медитации.
Именно за этим занятием его и нашёл Ищущий. Ищущего звали Виктор Иванович Шулер, или просто Витька. Этот бывший студент питерской мореходки однажды приехал в наш забытый буддами и бодхисаттвами всех трёх миров провинциальный городок на летние каникулы, да так и остался здесь с целью познать себя и откосить от призыва в нашу когда-то победоносную, но в этот конкретный исторический момент погрязшую в нищете и дедовщине армию.
Витька давно находился в поиске настоящего Учителя. Своим увлечением он был обязан телепрограмме «Вокруг света», в которой впервые увидел чудеса, демонстрируемые буддийскими монахами. Каждое воскресенье он с замиранием сердца ждал очередного пятнадцатиминутного отрывка «Боевых искусств Шаолиня», которыми отечественные телевизионщики осторожно кормили голодных до экзотики советских граждан на излёте восьмидесятых. В отличие от сверстников, соревновавшихся в знании стоек и стилей кун-фу, Витёк грезил о монашеских одеждах и о том, как чётки с огромными деревянными бусинами (у киношных шаолиньцев именно размер бусин использовался в качестве знака различия — у военных этой цели служили звёздочки на погонах) оттягивают его по-детски тощую шею. Он даже подумывал сделать причёску «под Шаолинь», но родители не поддержали Витькину идею, объяснив, что наследник династии ленинградских интеллигентов не должен походить на малолетнего преступника.
Как вы понимаете, столь мелкие препятствия — ничто для серьёзного Ищущего. После отчисления из мореходки несостоявшийся младший лейтенант корабельной службы написал в далёкую Бурятию — в Иволгинский дацан, намереваясь присоединиться к когорте послушников этого самого известного на пространстве от Кореи до Карелии религиозного центра. Однако в ответ вместо ожидаемого приглашения или даже отказа Витька получил короткое письмо от проректора по воспитательной работе (удивительно, но в нашей стране бюрократический аппарат одинаков во всех образовательных учреждениях — что у бурятских буддистов, что в родной Витькиной мореходке), в котором выражалось удивление желанию юного отрока ехать за тысячи километров, когда совсем рядом с ним, в бывшей Калмыцкой АССР, проживает один из самых известных российских гуру. Так Витька и узнал о существовании Серафима Петровича.
Нужно сказать, что вначале никакого впечатления Серафим Петрович на Витьку не произвёл. Да и чем обросший щетиной человек в растянутых трениках мог поразить честолюбивого буддиста-самоучку? У входа в подъезд панельной многоэтажки, укрывшись в густой утренней тени бетонного козырька, тихо беседовали два просвещённых мужа. Первый из них — седой мужчина в перемотанных грязным лейкопластырем роговых очках расслабленно лежал животом на земле, оперев голову на скамью — в змеиной позиции, известной поклонникам йоги под названием «бхуджангасана». Второй очкарик, которым, собственно, и был Серафим Петрович, расслабленно застыл рядом на спине — в позе мертвеца «шавасана». Впрочем, закрытые глаза не мешали «мертвецу» поддерживать разговор.
— Западная наука уже давно в кризисе! Никто уже и не помнит, что изначально научный поиск начинался с самого исследователя. Европейские учёные ставили над собой опыты, попутно приводившие к величайшим открытиям… Например, при работе над масонско-талмудическим трактатом о телесных удовольствиях Исаак Ньютон постепенно охладел к плетям и столь распространённому у британских мазохистов кипящему воску. Вместо этого он придумал ронять себе на голову предметы разного веса. Вот так простейший эксперимент над собственным организмом превратил Ньютона в гения механики. Другой прославившийся естествоиспытатель, голландец Левенгук, потратил годы, придумывая способы разглядеть свой маленький стручок…
— Серафим Петрович, извините меня ради бога, но вы, я вижу, окончательно впали в обскурантизм, — повизгивающим голосом ответил собеседник. — Цивилизационный кризис — заезженный аргумент, используемый, чтобы попугать современников и подогреть интерес к собственным идеям. Вам должно быть стыдно с высоты вашего интеллекта скатываться к банальной шпенглеровщине!
— Можешь как угодно это называть, но поворот на Восток не за горами. Никакой западной цивилизации давно не осталось — деградация сплошная. Об этом ещё Андрей Белый оставил нам послание. — Серафим Петрович громко прочистил горло и продекламировал мягким баском: — «Мы, слава Богу, русские — не Европа; надо своё неевропейство высоко держать, как знамя!»
В этот момент молча прислушивавшийся к разговору Витька громко кашлянул, обращая на себя внимание собеседников.
— Добрый день. Пожалуйста, подскажите, как я могу найти Шарашкина Серафима Петровича?
Лежащий в шавасане Серафим Петрович удивлённо приподнял голову, нарушая классическую асану.
— Вы кто такой, молодой человек? И зачем я вам понадобился?
— Меня зовут Виктор, — с почтением поклонился Витька (угол поклона и серьёзное выражение лица он точно скопировал у буддийских монахов из любимой телепередачи). — Встретиться с вами мне порекомендовали в Иволгинском дацане. Я хотел попроситься к вам в ученики.
— Ах, буряты?! — улыбнулся Серафим Петрович. — Да, я встречался с тамошними ламами во время полевой экспедиции атеистического общества. Мы знатно с ними тогда подискутировали.
— Вас-то каким ветром туда занесло? — вмешался лежащий в позе змеи.
— Нас туда по разнарядке послал деканат — вести антирелигиозную пропаганду среди представителей реакционных сил. Вот только спора у нас с ними не получилось — они просто согласились со всем, что мы им говорили. Даже Дарвиновская теория не вызвала у буддистов возражений, поскольку те же тибетцы всегда признавали своё происхождение от обезьян. Представляете, мы в итоге по приезде передали проректору бумагу с подписями всех бурятских лам и послушников, что они согласны с тем, что Бога нет! Я за ту поездку даже грамоту получил.
— Серафим Петрович, я давно интересуюсь Учением и хотел попросить вас поспособствовать углублению моих знаний, — снова обратил на себя внимание Витька.
— Вы, молодой человек, зря стараетесь. Я никого ничему не учу. Пойдите-ка прочь и не мешайте уважаемым людям общаться.
Витька не ожидал такого ответа и удалился, раздумывая о том, как найти подход к несговорчивому старпёру (сам Серафим Петрович отнёс бы себя скорее к мужчинам среднего возраста, но в глазах молодёжи все, кому минуло сорок, автоматически попадали в категорию трухлявого старичья). Нужно сказать, что, несмотря на молодость, Витька был на редкость упорным — он решил взять йогина измором. Каждое утро выходящего на крыльцо Серафима Петровича встречал поклон молодого преследователя. Эта церемония неоднократно повторялась в течение дня: у дверей магазина, на остановке общественного транспорта и возле пункта приёма стеклотары. Витька верил, что сможет заставить Серафима Петровича изменить своё решение. Такой случай ему скоро представился.
Тёплым калмыцким вечером (в нашей местности таких вечеров примерно в четыре раза больше, чем холодных) на подходе к дому Серафима Петровича Витька услышал звуки потасовки. Подойдя поближе, он увидел нескольких подростков, сосредоточенно пинавших неподвижный бесформенный мешок. Чуть в стороне от беснующейся молодёжи на асфальте блеснуло стекло. Витка сразу узнал очки с синей изолентой на дужке и, прорычав «Полундра!», бросился вперёд.
Эффект неожиданности, сила Витькиных ударов и громкий крик, которым он сопровождал своё появление, возымели действие, и спустя мгновение на улице остались только двое. Витька с поклоном протянул лежащему руку и помог подняться с земли. Нацепив на стремительно распухающий нос перемотанные изолентой очки, Серафим Петрович тщательно отряхнулся от пыли, подошёл к ближайшему мусорному баку, вытряхнул в него из авоськи разбитые бутылки, а затем, слегка подволакивая ушибленную ногу, заковылял к дому. Витька молча пошёл за ним следом. Остановившись у подъезда, Серафим Петрович повернулся к Витьке.
— Ты говорил, что интересуешься Дхармой. Знаешь про энсо?
В ответ на недоуменный взгляд Серафим Петрович поднял с земли усыпанную шипами ветку степной акации и быстрым росчерком начертил на земле перед собой довольно корявый кружок.
— Смотри. Понимаешь, что это?
Вопрос был задан с таким напором, что Витёк сразу заподозрил: за ответом может последовать неожиданная реакция.
— Это просто нацарапанный на песке круг, — неуверенно промямлил Витька.
Хлёсткий удар по лицу не заставил себя ждать. Из азиатских фильмов Витёк, конечно же, знал про традиционную строгость восточных наставников — всех этих сенсеев и шифу. Но одно дело видеть, как степенный настоятель Южного Шаолиня, цитируя Будду, учит послушника бамбуковой палкой, и совсем другое — получить по физиономии импровизированным карандашом от доморощенного гуру в трениках.
— Что это?
— Символ солнца, ну, или бесконечности жизни, — прижав ладонь к вспухающей щеке, быстро проныл Витька.
Вспышки боли сопровождали каждый из его вариантов. «По ощущениям, это не акация, а кусок колючей проволоки, — подумал Витька, зажмуриваясь и вжимая голову в плечи. — Как бы старый хрыч, раззадорившись, глаз мне не выбил. Не нужно было останавливать пацанят — лучше бы они его там у подъезда подуспокоили». Вдруг захотелось послать бомжеватого гуру в его собственную просветлённую задницу и сбежать подальше. Предшествующий Витькин опыт обучения не имел ничего общего с методом, который применил встреченный им йогин.
— Шар, колесо, цикл, бублик, ноль, пустота, ни-че-го-о-о…
На последних словах Серафим Петрович внезапно остановил экзекуцию и одобрительно кивнул исцарапанному Витьке.
— Молодец! Даже про бублик понял… Здесь действительно всё просто, как… Как чёрный бублик!
Так началось обучение Витьки у Серафима Петровича. Нужно сказать, что учёба была не слишком сложной — юный последователь всё ловил на лету, доказывая Учителю, что тот не зря снизошёл до Витькиного обучения. Как правило, образовательный процесс осуществлялся во время прогулок, посвящённых сбору пустых бутылок. Для случайных прохожих их общение выглядело как наставительная беседа отца с сыном. Впрочем, вскоре Витька стал не единственным почитателем Серафима Петровича.
* * *
Как-то во время очередного пешего тура по микрорайону они стали свидетелями сцены, чрезвычайно заинтересовавшей Серафима Петровича. Огромный лысый калмык в бордовом двубортном пиджаке держал за воротник клетчатой рубашки худенького продавца, наполовину выволоченного им из окошка круглосуточного киоска, торговавшего всем на свете: жевательной резинкой, шоколадом, сигаретами, польскими фруктовыми ликёрами и женскими прокладками. Правая кисть калмыка с выставленными вперёд указательным пальцем и мизинцем в такт раздающимся словам плавно двигалась вверх-вниз перед лицом повисшего в воздухе работника торговли:
— Ты что мне предлагаешь, сука? Палёнку? Хочешь, чтобы я ослеп?
— Мы палёнкой не торгуем. У нас вся водка настоящая… — лепетал в ответ несчастный продавец, с ужасом уставившись на смуглый мизинец с массивной золотой печаткой.
— По телику же сказали, что он на этикетке подмигивать должен! Думаешь, я не знал?
— У нас остатки старой партии распродаются. С новой этикеткой ещё не привозили. Я и сам эту водку пробовал — всё нормально было. Никто у нас ещё не ослеп.
В этот момент в развернувшийся диалог неожиданно вступил тихо наблюдавший за развитием ситуации Серафим Петрович:
— Зря вы так разбушевались, молодой человек. Тут у нас многие соседи покупают и, действительно, никто пока не отравился.
— Что? Кто тут вякнул? — коричневое от загара лицо ценителя легального алкоголя оскалилось в сторону вмешавшегося йогина. Вопрос сопровождался агрессивным жестом сложенных козой пальцев.
— Между прочим, вы карана-мудру неправильно держите! — с этими словами Серафим Петрович шагнул вперёд и потянулся к выставленной руке собеседника. — Нужно вот эти пальцы направлять не вперёд, а вверх. А большой палец не должен так оттопыриваться — им нужно зажать загнутые пальцы…
Серафим Петрович говорил мягко, словно педагог, что-то объясняющий непослушному ребёнку.
— Вот теперь всё правильно.
Пока калмык с удивлением рассматривал правильно сложенную карана-мудру, вырвавшийся из его левой руки продавец, извиваясь червяком, заполз обратно в отверстие, из которого его грубо выдернули секунду назад.
— И как это работает?
— Это традиционное положение пальцев, имеющее защитное значение. Я видел, как вы жестикулируете, но нужно держать мудру правильно, иначе не получите нужного эффекта. — С этими словами Серафим Петрович подозвал затаившегося в тени киоска Витьку. — Виктор, подойди поближе и тоже посмотри, как правильно складывать пальцы.
Серафим Петрович долго рассказывал новому знакомому, представившемуся Хилым, про различные положения пальцев, используемые в буддийских мудрах. Так Серафим Петрович завоевал расположение недавно переехавшего в их район авторитетного бизнесмена Бадмы Хиляева. Вскоре после этой встречи Хилый заслужил в криминальной среде новую кличку — Глухой, поскольку, пропуская мимо ушей слова оппонентов, при так называемой блатной распальцовке применял очень сложную жестикуляцию (спасибо науке Серафима Петровича!), напоминающую язык глухонемых.
Впрочем, с Хилым у Витьки была связана ещё одна история. Серафим Петрович был недоволен прогрессом в медитации, который демонстрировал его ученик. Уже год Витька часами просиживал напротив стены, уперев взгляд в побелку, но не мог порадовать Серафима Петровича глубиной познания своей внутренней сущности или, как говорил этот уважаемый йогин, «продолжал цепко держаться за своё "я"».
— Виктор, вижу, нам нужно попробовать другой подход. Сходите-ка, пожалуйста, в гости к Бадме Павловичу и попросите его поделиться Хокусаем. Он по моему совету купил в прошлом году альбом его иллюстраций для занятий медитацией. Скажите ему, что это моя просьба.
— Серафим Петрович, это точно нужно? — недовольным голосом спросил Витька, немного ревновавший Учителя к Хилому.
— Кацусика Хокусай был сильным практиком японской школы Нитирэн-сю. Его творчество — хорошие пособия для начинающих практиков. Почему бы тебе их не попробовать для достижения сатори?
— Я о другом. Зачем вообще иметь дело с этим Хилым? Он же просто бандит!
— Ах, вот ты о чём, — улыбнулся Серафим Петрович. — Буддисту нельзя так оценивать людей. Запомни, если по-настоящему внимательно присмотреться к самому закоренелому преступнику, то и в нём можно разглядеть тридцать два признака Будды.
Так Витька и оказался перед железной дверью, ведущей в жилище Хилого. Когда Витька нажал на кнопку дверного звонка, он ничего не услышал — вообще ничего. В то время подобные бронированные двери были в новинку, поскольку большинство населения довольствовалось типовыми пустотелыми изделиями из фанеры, которые не просто не скрывали, но даже, казалось, усиливали любой звук, доносившийся из квартиры. Именно поэтому их обшивали слоями ваты и дерматина — это позволяло хоть как-то бороться с доставляющими неудобство законами физики. Подумав, что звонок не работает, Витька начал стучать в дверь кулаком, а потом и ногой — в этот момент в беззвучно открывшуюся щель высунулся чёрный ствол обреза.
— Я тебе так по гробу постучу! — хрипло произнёс голос Хилого-Глухого. — Ты кто такой?
— Добрый день, я от Серафима Петровича.
— Один? — Дверь распахнулась, и Витька увидел перед собой стоящего в семейных трусах Хилого.
— Да. У меня к вам дело. Серафим Петрович попросил поделиться иллюстрацией Хокусая. Вы ему говорили, что купили какой-то альбом.
— Заходи. Дверь сам захлопни.
Положив обрез на плечо, Хилый развернулся и, шлёпая босыми ногами, пошёл внутрь. Стараясь не отстать, Витька разулся и поспешил вслед за его удаляющейся спиной в бледно-синих узорах татуировок.
Нужно сказать, что Витька впервые оказался в жилище «нового калмыка», как тогда называли выбившихся в люди предпринимателей. Кроме обычных предметов быта, которыми были заполнена любая среднестатистическая постсоветская квартира, холостяцкую берлогу Хилого украшали элементы роскоши в виде коричневого кожаного дивана, японской видеодвойки и заполненного бутылками с разноцветными этикетками журнального столика с гнутыми ножками в виде львиных лап.
Усадив Витьку на диван (потная после подъёма по лестнице спина тут же противно прилипла к холодной обивке), Хилый распахнул дверцы мебельной стенки, растянувшейся вдоль стены напротив. Витька понял, что видит перед собой домашний алтарь Хилого — в нише стояла крупная статуя тибетского йогина Падмасамбхавы со стоящими перед ней чашечками с водой. Никаких иных изображений или статуй рядом не было.
— Почему Падмасамбхава? — поинтересовался Витька.
— Узнал? — довольным голосом ответил Хилый. — Во-первых, это мой тёзка, а во-вторых, взгляни на его правую руку. Самый уважаемый и распальцованный гуру!
Витька с удивлением посмотрел на правую руку позолоченной статуи и увидел пальцы, сложенные в уже известную ему карана-мудру. В это время Хилый вытянул из-за статуи большой альбом и, перелистнув несколько страниц, вынул одно из изображений. Он с сожалением взглянул на него, вздохнул, затем, быстро свернув в свиток и обернув лежавшей неподалёку газетой, протянул Витьке получившийся рулончик.
— Держи. Дома развернёшь. Только верни потом — любимую картинку отдаю. Только из уважения к твоему Учителю…
Когда через несколько дней Серафим Петрович задал Витьке вопрос о том, как продвигается медитация, Витька как-то странно покраснел и опустил глаза.
— Нормально продвигается, Серафим Петрович.
— Это хорошо. Не все могут сразу понять стиль Хокусая. Он называл его «укиё-э», что в переводе означает «картины ускользающего мира». Рисуя их, Хокусай пытался отразить бренность всего, что нас окружает. На какую гравюру медитируешь?
Тут Витька покраснел ещё больше и потянулся к рюкзаку. Через секунду он передал Серафиму Петровичу картонную папку с полученной от Хилого иллюстрацией.
— Да уж… — смущённо произнёс Серафим Петрович, разглядывая изображение. — Не ожидал, что он тебе это отдаст. Думал, будет что-то более распространённое и популярное: один из видов Фудзи, например, или «Большая волна в Канагаве».
— Вы же сами сказали, что Хокусай — великий буддийский практик. Когда я сказал Хилому, что пришёл от вас, он мне выдал любимую гравюру. Я ещё обещал вернуть ему её, когда закончу практиковать.
— Всё верно, но «Сон жены рыбака»? Расскажи мне про свои ощущения.
— Ну как… — нехотя начал Витька, чувствуя, как его рот непроизвольно наполняется слюной. — Смотрю, визуализирую себя в виде персонажа Хокусая…
— Имеешь в виду жену рыбака?
— Нет, вообще-то осьминога… — если прежде Витька думал, что не может покраснеть ещё больше, то теперь оказалось, что он ошибался. — Ну, того, который побольше…
— Ясно, — грустным голосом констатировал Серафим Петрович. — Лучше не надо нам с тобой экспериментировать. Верни эту гравюру…
* * *
За годы, проведённые рядом с Серафимом Петровичем, Витька сильно продвинулся в изучении основ. Серафим Петрович оказался настоящим источником мудрости: он мог часами рассказывать ученику о тайном смысле мантр, раскрывать истинное значение сутр и пересказывать сотни древнеиндийских джатак. При этом Серафим Петрович не принадлежал ни к одной из школ современного буддизма — он скромно называл себя «буддийским экуменистом», делая акцент на единстве всей восточной атеистической традиции: «Я бесконечно уважаю ваджраяну, но мне сложно практиковать тантрическую визуализацию кровожадного многорукого Махакалы, если у меня дома хранится его японское изображение. Там он известен как Дайкокутэн — пузатый и весёлый покровитель кухни и семейного очага. Так не проще ли забыть обо всех этих мелких различиях и сконцентрироваться на основах Дхармы?»
Чем больше Витька узнавал Серафима Петровича, тем более глубокое уважение он испытывал к своему наставнику.
В числе прочего Серафим Петрович учил Витьку видеть буддийские истоки обычных вещей, на которые не слишком просвещённые соотечественники не обращают особого внимания: от названной в честь всё того же Махакалы (вот только не чёрного, конечно же, а его революционно-красного проявления) столицы Дагестанской АССР до не раз перерождавшихся в России великих Учителей прошлого.
— Тибетцы называют их «ринпоче», или «драгоценность». Такие йогины навсегда остаются с людьми, перемещаясь из одного физического тела в другое. Бывают ситуации, когда перерождающихся Учителей не могут найти, и они проживают очередную жизнь среди обывателей, не подозревая о своём предназначении.
— И часто такое бывает?
— Достаточно. Территорий, где монахи ищут родившихся ринпоче, не так уж много, и, исходя из статистики, они время от времени должны появляться там, где их никто не обнаружит. Скорее всего, у нас таким был Лев Николаевич Толстой, и совершенно точно Корней Иванович Чуковский.
— Чуковский? Это который «Муху-Цокотуху» написал?
— Всё верно, — кивнул Серафим Петрович. — В этой сказке им описан жизненный путь мухи как живого существа: мимолётные удовольствия и наслаждения (неожиданное богатство, употребление чая с крендельками и вареньем, почитание со стороны других насекомых), затем столкновение со страданиями в лице паука и, наконец, появление света истины в виде фонарика в руке избавителя-комарика.
— То есть это он так буддийскую притчу для детей изложил? — с недоверием в голосе спросил Витька.
— Вот именно! И таким было всё его творчество: сказка «Мойдодыр» — об очищении кармы, в «Чудо-дереве» он пересказывает древнеиндийский миф про дерево желаний Калпаврикша. При этом Корней Иванович мог и сам не понимать, о чём именно рассказывает его подсознание. В общественном сознании он так и остался великим детским писателем.
— Серафим Петрович, а вы знаете, перерождением какого именно духовного Учителя был Чуковский?
— К сожалению, нет. Это тема отдельного исследования, проводить которое у меня нет ни времени, ни сил.
— Но хотя бы его любимое произведение у вас есть?
— Да, это «Телефон», но я хотел бы, чтобы ты сам разобрался и завтра рассказал, почему оно мне нравится.
Всю ночь Витька сидел с книжкой стихов Чуковского, пытаясь уяснить смысл того, что имел в виду столп советской детской литературы.
— Ну что, Виктор? Удалось разобраться?
— Да, Серафим Петрович. Кажется, я понял смысл.
— И что же ты можешь рассказать?
— История о беспокоящих телефонных звонках показывает, как происходит отвлечение от основного — постоянные обращения страждущих мешают герою следовать парамите усердия. Но герой всё равно отвечает на их запросы — здесь речь уже о парамитах даяния и терпения. Газели и карусели символизируют Учение, поскольку именно газели были слушателями первой проповеди Будды. А вытягивание бегемота из болота — аллегория спасения ученика от привязанностей сансары. Это история о вас, Учитель.
— Спасибо, Виктор. Я рад, что ты смог во всём разобраться.
Некоторое время Серафим Петрович сидел беззвучно и с закрытыми глазами, словно бы забыв о присутствии Витьки. Казалось, что неподвижен не только сам Серафим Петрович, но и его мысли. Молчал и Витька, спокойно наблюдая за Учителем — он уже был свидетелем пророческих видений Серафима Петровича.
— Я увидел его. — Открыл глаза Серафим Петрович.
— Кого?
— Демона, об укрощении которого буддийским гуру рассказывал нам Чуковский. Я видел Бармалея.
— Серафим Петрович, история о встрече преисполненного состраданием Учителя с несущим смерть и ужас чудовищем повторяется в буддийской мифологии постоянно. У тибетцев таких сюжетов десятки — меняются лишь имена покорителей демонов и превращённых ими в гневных защитников Учения — дхармапал. Почему вы считаете, что видели именно Бармалея?
— Это был Бармалей. Его имя должно читаться как «парама» и «лайа», что с санскрита переводится как «абсолютное уничтожение». Предсказанное Чуковским перерождение в нашей стране очень опасно — это и было главным предупреждением Корнея Ивановича. Если на его пути не встретится бхагаван такого же уровня как Айболит, то нас всех ждёт огромная опасность. Надеюсь, у нас ещё достаточно времени, чтобы продвинуться в практике Дхармы — именно нам нужно будет его остановить.
— Но как его узнать?
— Внимательнее читай «Бармалея», у Чуковского всё написано.
Серафим Петрович медленно продекламировал:
«"Как я рад, как я рад,
Что поеду в Ленинград!"
Пляшет, пляшет Бармалей, Бармалей!
"Буду, буду я добрей, да, добрей!
Напеку я для детей, для детей
Пирогов и кренделей, кренделей!"»
— Он переродился в Ленинграде, но его всю жизнь будет тянуть в родную Африку, а заниматься он будет тем, что будет кормить детей. Я думаю, что мы все узнаем Бармалея, когда он осознает свою силу и начнёт сеять смерть…
* * *
Техника шла без остановки. Нагретый июньским солнцем асфальт трассы М-4 «Дон» таял под огромными колёсами, приближая ощетинившиеся стволами и антеннами зелёные коробочки всё ближе к столице. Вдруг двигавшийся во главе под чёрным флагом бронеавтомобиль «Тигр» начал резко снижать скорость. Посреди полосы движения возникло неожиданное препятствие — бородатого старика в перемотанных изолентой очках поддерживал под руку мужчина средних лет с крупными деревянными бусами на шее. Бородатый поднял вверх морщинистую руку, чтобы обратить на себя внимание высунувшегося из люка военного.
— Почему остановились? Немедленно продолжить движение! — прошуршала ожившая рация.
— Первый, тут какие-то двое на дороге. Бомжеватого вида. Под колёса бросаются, — ответил командир головной машины. — Спрашивают какого-то Бармалея. Говорят, что ему нужно остановиться.
— У кого такой позывной?
— Нет у нас таких.
— К чёрту их тогда. Своих пришибленных достаточно…
Очередь из крупнокалиберного пулемёта разорвала сумасшедшего старика и его незадачливого спутника на кровавые ошмётки. Аккуратно объехав тёмные кучки в расплывающихся вокруг них лужицах, пыльные бронемашины начали с рёвом набирать скорость — до Москвы оставалось ещё 800 километров.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.