Этот поезд был наполовину ржавым, жутко скрипел, хоть и пахло от него свежей смазкой. Паровоз, тянущий всего три вагона, казался страшным монстром, открывшим свою пасть и готовым заглотнуть нерадивую жертву. Монстр весь состоял из железа непонятного предназначения, что кровь стыла в жилах. Окна вагонов напоминали пустые черные глазницы, и никогда ― никогда! ― не было в них ни малейшего огонька. Никто не видел ни машиниста, ни кого-нибудь другого. Поезд просто приходил в определенный час, раз в неделю, на нашу станцию и стоял ровно двенадцать часов. Приходил всегда с запада и уезжал на восток. О его маршруте ходили слухи. Будто он проезжает все населенные места в аномальных зонах. Но подтвердить не могли, только гадали. И каждый раз, когда железный монстр прибывал на станцию, веяло от него чем-то зловещим и недобрым…
Дед говорил, что поезд собирает мертвых и их души, и больше ничего не хотел говорить. Помню, что люди иногда приносили на платформу большие мешки и оставляли там же, у поезда. А потом оттуда всё исчезало. И хоть карауль несколько часов кряду ― всё равно ничего не увидишь. В детстве этот поезд не давал мне покоя. Очень хотелось попасть внутрь, посмотреть, что там и как. И самым беспокойным был вопрос о машинисте. Как он выглядит? Кто он? Почему он не выходит из кабины? А может он сам ― мертвец? И собирает других таких же? От этих рассуждений по спине пробегал мороз, и ни шагу к поезду ближе сделать было невозможно. Оставалось завороженно наблюдать за этим жутким железным монстром ― поездом мертвецов. Взрослые говорили, что поезд появился после Большого взрыва и пришедшей за ним Тьмы. Так они называли внезапную перемену времени суток после взрыва. Поговаривали, что это какая-то аномалия, и ничего хорошего от неё ждать не стоит. Оно и понятно. Солнце появлялось всего часа на три, а в остальное время были сумерки и ночь. Дед говорил, что это Бог наказал людей за их грехи, за злость и жадность, меркантильность и безответственность, и вверг всё человечество в ад кромешный.
Мор, завладевший нашей землей, убивал медленно, подходя к выбору следующей жертвы избирательно. Каждый в поселке со страхом ожидал своей очереди. И несмотря на болезнь и голод, все дворы и семьи старались жить обычной жизнью. Взрослые работали, следили за хозяйством. Дети учились, шалили и совали свои носы куда не следует. Дети на самом деле смелые и отчаянные существа. Им нипочем дождливая осенняя погода, слякоть, грязь и ветер, который хлещет по лицу и забирается под одежду. Им невдомек, почему взрослые такие хмурые и часто шепчутся по углам. И уж тем более детям не понять переживаний и проблем своих старших родных и товарищей. Но только ровно до той поры, пока в их дом не придет беда.
Смерть не забирала всех без разбора и не приходила слишком часто. Ровно раз в неделю. За три дня до прихода поезда. В тот день мор забрал мать Ваньки Гришина, моего друга. Они жили с нами по соседству. Тетя Настя была очень доброй, угощала пирожками, а дядя Женя, папка Ваньки, кораблики стругал из деревянных чурок. Ваньке этим летом исполнилось семь лет, и мы теперь вместе ходили в школу. Он в первый класс, а я в третий. Ванька сидел во дворе на резиновом баллоне и размазывал по лицу сопли, слезы и грязь. Я сел рядом, плечом к плечу. Я не знал, что говорить, но понимал, что надо побыть рядом. Чувствовал что ли, что без мамки ему будет туго. Всем без мамки туго. И болит внутри так, как будто часть тела оторвали. Это я от тети Кати слышал, когда ее мужа тоже... сморило.
― Чего делать будешь? ― спросил я что попало, лишь бы не молчать.
― Папка мамку к поезду готовит, ― всхлипнул Ванька.
― Уже? ― кашлянул я, и получилось как-то глухо и глупо даже.
Всем известен порядок. Поезд не зря ведь приезжает. Дед говорил, что хоронить в землю уже нельзя. А на вопрос “почему?” отвечал про какие-то газы.
Ванька угукнул, вытирая лицо. Я заметил, что в руке он что-то держит.
― Что у тебя там?
― А? ― Ванька посмотрел на меня удивленно, потом посмотрел на свои руки. ― А, это… Амулет мамка сделала из осиновых палочек. На человечка похож, правда?
― Ага, ― вещица и правда была похожа на кукольного человечка. Несколько палочек были связаны жгутом. Дед рассказывал, что раньше так делали куклы вуду и втыкали в них иголки, чтоб другому человеку было больно. Но сейчас это не имело значения. Амулет так амулет. У меня тоже есть свой амулет. Дед как-то решил, что мне уже пора иметь защиту, и подарил мне медвежий клык. Он был на шнурке, и я носил его на шее под кофтой. Мама считала, что это не поможет, но и не помешает. Тем более, что того медведя убил мой отец.
Тогда медведь задрал много скотины, да и по улице ходить было опасно. Одни говорили, что он бешеный, другие - что он мутировал. Но несколько мужиков, в их числе и мой отец, все-таки убили его. Отцу тогда сильно досталось, думали, что сморит его. Но он выжил и ушел на охоту. А потом он не вернулся. Дед говорил, что это из-за медведя.
Вышел дядя Женя с нашим сельским учителем дядей Мишей. Оба были чернее тучи. В руках они несли большой мешок, положили его в кузов старенького пикапа. Дядя Женя посмотрел на нас и сказал:
― Ванька, сиди дома и никуда не ходи. Пожалуйста, Димка, ― обратился он ко мне, ― побудь за старшего. Последишь за ним?
― Да, дядь Жень, конечно, ― я усердно закивал головой.
Ванька отвернулся. Я видел, как подрагивали его плечи. Пикап завелся и медленно тронулся с места.
― Я все равно пойду смотреть, ― со злостью пробурчал Ванька, сжав кулачки.
― Вань, может, не надо? Дядя Женя просил же… ― я запнулся, глядя, как багровеет и злится мой друг.
― Я не успел попрощаться! ― крикнул он мне со слезами.
― Ладно, тогда я с тобой, ― я решительно взял его за плечо. Я хотел, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Хотел как-то помочь, но не знал, не понимал, что я могу сделать.
Мы отправились на станцию коротким путем, через старое кладбище. Большинство крестов здесь уже покосились, а гранитные памятники крошились с каждым годом все сильнее. Уже не разобрать было имен и лиц, и все могилы поросли густой и колючей травой. А где-то и вовсе были непроходимые заросли деревьев. Но мы с Ванькой знали дорогу как свои пять пальцев. Часто бегали смотреть на поезд именно этой дорогой. Старое кладбище не охранялось, не убиралось, и сюда вообще никто больше не ходил. И для нас это было идеальным вариантом. Возможность, что нас увидит кто-то из взрослых, сводилась к нулю. А значит, нам не попадет.
Вид на станцию прекрасно открывался из двух мест ― из овражка неподалеку, куда можно было залечь и наблюдать, и с дерева, которое росло рядом с будкой станционного смотрителя. Самого смотрителя давно уже тут не водилось. Сюда приходил только один поезд и смотреть было не за чем. Маленькое здание станции рушилось от времени, не имело стекол в окнах и было запущенным и грязным. Зато имелась крыша, протекающая местами, но вполне способная укрыть от непогоды. Но осенью на дереве не спрячешься, листвы не было уже. Пришлось сидеть в овражке. Уже стемнело, когда мы уселись и высунули головы. И сразу же услышали паровозный гудок.
― Он приближается, ― зашептал Ванька взволнованно. ― Хоть бы успеть! ― он зажмурился, будто желание загадывал.
― Ты чего удумал? ― толкнул я его в бок, а у самого тревожно екнуло в груди.
― Ничего. С мамкой попрощаться, ― пробурчал он. ― Тсс, папка приехал, смотри, ― показал он рукой.
И правда, дядя Женя уже приехал. Им пришлось ехать по дороге в окружную, и это заняло больше времени, чем у нас. Дядя Женя и дядя Миша вытащили из кузова мешок как раз к тому времени, когда поезд подъехал и остановился. Они аккуратно положили мешок на землю, немного постояли и сели обратно в машину, хмурясь и тяжко вздыхая.
Не успел пикап отъехать, как Ванька, неожиданно для меня, вскочил с места и бросился к мешку. Я тоже поднялся, но бежать не стал, остался на месте. Ванька упал на колени перед мешком, причитал что-то, всхлипывал. Я не мог разобрать слов, но мне было жалко его. Где-то в груди сжался комок, и от обиды за друга даже скатилась слеза. Вдруг Ванька встал и, не глядя на меня, повернулся к поезду.
― Вань! Ванька! ― я стал кричать ему, но он будто не слышал. ― Вань!
Я побежал к нему, а он уже делал первый шаг на ступеньки вагона.
― Ванька! Нет! Не надо! ― мне было страшно. Я не знал, чем это может обернуться, и не хотел терять друга. Но его словно заговорили, и поезд теперь тянул его к себе как магнит. Еще пара мгновений, и Ванька скрылся в черной темноте вагона. Я успел только дотронуться до его кофты, но не успел схватить. Я ожидал падения и удара об металл паровоза, но меня волной отбросило назад, и я упал на задницу. Испугавшись, я смотрел на поезд и звал Ваньку. Но ничего не происходило. И все мои попытки забраться в поезд оканчивались одинаково. Я падал и поднимался, и снова падал.
― Ваня! Зачем? Ваня-я-я-я! ― кричал я, но это было бесполезно. Я бил кулаками землю, вгрызался в нее и плакал.
― Ванька! Ванька!..
