В двадцать три тридцать в дверь позвонили.
Регина стояла у гладильной доски в старой футболке мужа, гладила Ксюшины колготки и слушала, как за окном шумит дождь. Обычный октябрьский вечер: пар от утюга, тихий дом, все дела закончены. Первой мыслью было: соседи перепутали кнопку домофона. Вторая не успела оформиться.
Артём уже открыл. И в прихожую вкатились три чемодана.
За ними вошла Галина Фёдоровна. Невысокая, ростом едва ли метр пятьдесят восемь, в бежевом плаще, с прямой спиной и тем выражением лица, которое Регина за восемь лет выучила наизусть. Не просительное и не виноватое, а спокойно-уверенное. Так заходят к себе домой.
В прихожей сразу стало тесно. Запахло сладковатыми тяжёлыми духами и сырым октябрьским воздухом от мокрого плаща. Чемоданы, два больших и один поменьше, встали вдоль стены, и пройти на кухню теперь можно было только боком.
– Мам? – Артём стоял в проёме, и пальцы его правой руки медленно сжимались и разжимались. Регина знала эту привычку: она появлялась, когда он растерян и не понимает, что делать. – Что случилось?
Галина Фёдоровна расстегнула плащ. Повесила на крючок у двери, третий слева, рядом с курткой сына. Расправила воротник. И только после этого повернулась.
– Я продала квартиру. Буду жить с вами.
Тишина длилась пять секунд. Может, десять. Регина поставила утюг на подставку и выдернула шнур из розетки. Движение получилось автоматическое, как бывает, когда тело работает отдельно от головы.
Их квартира: сорок семь квадратных метров на девятом этаже панельного дома. Кухня шесть с половиной метров. Прихожая, в которой вдвоём нужно поворачиваться боком. Две комнаты: спальня и детская. В детской, за дверью с наклейками из мультфильмов, спала четырёхлетняя Ксюша. Она дышала ровно, подтянув колени к животу, и не слышала, как три чемодана с глухим стуком въехали в её жизнь.
– Когда ты продала? – Артём наконец сел за кухонный стол. Руки теребили край бумажной салфетки, отрывая мелкие белые кусочки.
Галина Фёдоровна прошла на кухню, не дожидаясь приглашения. Придвинула табуретку. Села. Руки сложила перед собой: крупные, с коротко подстриженными ногтями, без лака. Руки женщины, которая привыкла всё решать сама.
– Месяц назад подписала договор. Покупатели хорошие, не торговались. Деньги на счету.
Месяц. Регина стояла в дверном проёме и считала в уме. Месяц назад они всей семьёй ездили к свекрови на день рождения. Ксюша подарила рисунок с подсолнухами, Артём привёз торт. Сидели за столом, пили чай, разговаривали о пустяках. И всё это время квартира уже была продана. Документы подписаны. Вещи, скорее всего, упакованы. Они пили чай и ничего не знали.
– И ты никому не сказала, – произнесла Регина. Не спросила. Произнесла.
– Тебе говорю. Сейчас.
В этом коротком «сейчас» уместился весь характер свекрови. Шестьдесят один год, прожитый по одному принципу: я знаю лучше, я решаю. Не советуется. Ставит перед фактом.
Регина достала три чашки. Насыпала заварку. Щёлкнула кнопкой чайника. Руки не тряслись, голова работала ясно, и где-то на краю сознания уже формировалось понимание, холодное и точное, как цифры на часах, показывающих 23:32.
Это не гости. Не «на недельку». Это навсегда.
За восемь лет Регина привыкла ко многому.
К тому, что свекровь приходит без предупреждения. Открывает холодильник прежде, чем снимет обувь. Комментирует всё: от детского питания до цвета штор, от причёски невестки до способа нарезки хлеба. И делает это не со зла. Галина Фёдоровна искренне считала, что знает лучше. В этом была её сила. В этом же заключалась невозможность спора: злость можно разоблачить, с ней можно бороться. С искренней уверенностью в своей правоте бороться бесполезно.
Регина помнила первую встречу со свекровью. Артём привёз её знакомиться в ту самую квартиру, которая теперь продана. Маленькая кухня, чай в тонких стаканах, варенье в вазочке. Галина Фёдоровна оглядела будущую невестку с головы до ног и сказала:
– Худенькая. Готовить-то умеешь?
Не «здравствуй». Не «рада познакомиться». Сразу проверка. Как на входе в крепость: пароль, досмотр, допуск.
Артём тогда засмеялся:
– Мам, ну ты что.
– А что? Нормальный вопрос.
С тех пор «нормальные вопросы» стали частью жизни. Почему квартира такая маленькая? Почему ребёнок в обычном садике, а не в частном? Зачем Регина работает, если муж зарабатывает?
И неизменное, звучавшее каждое воскресенье за обедом:
– Артём, тебе нужно лучше следить за женой.
«Следить за женой» в устах свекрови означало: контролировать, направлять, поправлять. Как будто жена это не человек, а расход, за которым нужен учёт.
Артём в таких случаях говорил:
– Ну мам, ну хватит.
И всё затихало. До следующего раза.
Воскресный обед. Два часа критики. Поцелуй на прощание. Тишина до следующей недели. С этим можно жить. И Регина жила. Восемь лет.
Но воскресный обед и «навсегда» были разными вселенными.
– Где я буду спать? – спросила Галина Фёдоровна, допив чай.
Артём посмотрел на Регину. Она прочитала его взгляд: Ксюшина комната. Качнула головой. Но свекровь уже встала.
Заглянула в детскую. Щёлкнула выключателем, не думая о спящем ребёнке. Ксюша перевернулась, промычала что-то, но не проснулась.
– Тут уютно. Диванчик есть. Ксюшу пока к вам.
Пока. Регина уцепилась за это слово, как за последнюю ступеньку. Пока, значит, не навсегда. Хотя Галина Фёдоровна не передумывала. За все восемь лет ни разу.
Ксюша не проснулась, когда Артём перенёс её в спальню. Устроилась между подушками, свернулась клубочком, вздохнула во сне. Четыре года. Тёплая, лёгкая, пахнущая детским шампунем. Регина накрыла дочку одеялом и подумала: вот, даже это. Даже сон ребёнка, его комнату, его пространство можно сдвинуть, переложить, подчинить чужому решению.
Из детской доносился звук расстёгиваемых молний. Свекровь разбирала первый чемодан.
Регина легла в час ночи. Заснуть не получилось.
Рядом сопела Ксюша. За стеной шуршала, устраиваясь, свекровь. Артём лежал на спине и молча смотрел в темноту.
– Она не спросила, – прошептала Регина. – Ни можно ли приехать. Ни есть ли место. Ни удобно ли нам. Просто пришла.
– А куда ей деваться, Регин? Квартиру продала.
– А нас спросила?
Тишина. Из кухни доносился гул холодильника. За окном по мокрому асфальту прошуршала машина, и фары мазнули по потолку белой полосой.
– Давай не сейчас, – сказал Артём. – Утром разберёмся.
Первое «давай не сейчас». Регина закрыла глаза, но в голове прокручивалось одно и то же: три чемодана, бежевый плащ на крючке, скрип молний в детской. Заснула только под утро, когда небо за окном начало сереть.
Утро наступило серое, низкое, с запахом мокрых листьев из форточки.
Ксюша проснулась первой. Выбралась из-под одеяла, добрела до кухни на нетвёрдых со сна ногах и обнаружила там бабушку. Галина Фёдоровна стояла у плиты в домашнем халате, бордовом, стёганом, с большими карманами. Халат занимал пространство. Как и его хозяйка.
– Бабуля! – Ксюша кинулась обнимать. Свекровь подхватила внучку, посадила на колени, и на одну секунду лицо её стало другим. Мягким, открытым, почти беззащитным. Регина это видела. На эту секунду перед ней была не свекровь, а женщина шестидесяти одного года, которая обнимает тёплую маленькую девочку и держится за неё, как за якорь.
Секунда прошла.
– Я кашу сварила, – повернулась Галина Фёдоровна к невестке. – Ты небось овсянку из пакетиков варишь? Это не каша, это клей. Я нормальную, из крупы.
– Спасибо.
– И кофе у вас слабый. Свой привезла.
На столе стояла банка растворимого, которую Регина не покупала. Рядом лежала чайная ложка не из их набора. Мелочь. Чужая ложка на своей кухне. Но из таких мелочей складывается ощущение, что ты больше не у себя дома.
Регина налила кофе. Отпила. Горький, крепкий, чужой.
Артём вышел к завтраку молча. Съел тарелку каши, не поднимая головы. Ксюша болтала, бабушка отвечала, и между Региной и мужем висело молчание, которое слышнее любого крика.
– Мне на работу.
В прихожей ему пришлось протискиваться мимо чемоданов. Регина вышла следом, понизила голос:
– Артём, нам надо поговорить.
Он сжал пальцы. Разжал.
– Вечером, ладно? Давай не сейчас.
Второе. Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок. Регина осталась в прихожей, между чемоданами и кухней, откуда доносился голос свекрови, объясняющей Ксюше, как правильно держать ложку.
К обеду квартира стала неузнаваемой.
Посуда в шкафчиках переехала: тарелки со второй полки на третью, специи из правого шкафчика в левый. На кухне появились новые полотенца, белые с зелёной каймой, а Регинины, с мелким рисунком, свекровь сложила аккуратной стопкой на табуретке. На подоконнике встал горшок с алоэ, привезённый из старой квартиры.
– Так удобнее, – говорила Галина Фёдоровна, не оборачиваясь от раковины. – Тарелки ближе к столу, а не к плите. Логично.
Регина молча забрала свои полотенца. Отнесла в спальню. Положила на кровать. Постояла.
Просто ткань. Но в эту минуту, стоя над собственными полотенцами в собственной спальне, Регина почувствовала, как что-то внутри сдвинулось. Не гнев. Что-то тише и глубже, похожее на фундамент, который подвинулся на миллиметр, и теперь все двери закрываются чуть иначе.
После обеда свекровь занялась детской. Разбирала чемоданы методично, без спешки. Блузки развешивала в Ксюшином шкафу, вещи внучки сдвинула в угол. Рисунки, приклеенные скотчем к стене, Галина Фёдоровна сняла.
– Пыль собирается, – объяснила она, складывая их стопкой на подоконник. – Повесите потом. Когда обои поменяете.
Регина подошла к подоконнику. Молча взяла рисунки и приклеила обратно. Подсолнухи. Дом с трубой. Кривоватая кошка. Один за другим, на прежние места. Свекровь наблюдала, поджав губы.
К четырём Ксюша устала от бабушкиного внимания и заснула на родительской кровати. Галина Фёдоровна села на кухне с телефоном. Из прихожей Регина слышала обрывки разговора, прижавшись спиной к стене:
– Да, Лида, переехала. У Артёмки живу. Квартирка маленькая, конечно, но ничего. Невестка тихая, молчит.
Тихая. Регина стояла за стеной, и внутри, под рёбрами, что-то медленно набирало обороты. Не злость. Точнее, не только. Решимость. Похожая на мотор, который долго прогревали, и вот он заработал ровно и мощно.
Она не кричала. Ни разу за восемь лет. Не потому, что не могла. Когда кричишь, значит, слова кончились, а сделать ничего не можешь.
А Регина собиралась сделать.
Артём вернулся в семь.
На кухне его ждал ужин, приготовленный матерью: картошка с укропом, котлеты, салат из помидоров. Регина не готовила. Два ужина на одну семью выглядели бы нелепо. Но раздражало не это. Раздражало то, что её место, её кухня, её вечерний ритуал уже стали чужими.
– Вкусно, мам.
– Домашнее всегда вкусно.
Регина сидела за столом и молчала. Ксюша ела котлету руками, свекровь поправляла ей вилку, Артём смотрел в тарелку. Обычная семейная сцена. Только за столом стало на одного человека больше, и Регина чувствовала себя лишней на собственной кухне.
После ужина Ксюша ушла смотреть мультфильм. Галина Фёдоровна мыла посуду, хотя никто не просил. Просто встала и начала. Как у себя дома.
Регина вывела мужа в прихожую. Закрыла кухонную дверь. Понизила голос до шёпота.
– Нам нужно поговорить. Сейчас.
Он посмотрел на неё. Усталый, загнанный.
– О чём?
– Она заняла Ксюшину комнату. Переставила всю кухню. Выбросила мои травяные сборы.
– Не выбросила, а убрала.
– Куда?
Артём не ответил. Он и сам не знал.
– Она моя мать, Регин. У неё больше нет квартиры. Что ты предлагаешь?
– Найти решение. Не за наш счёт.
– Какое?
Регина видела: он разрывается. Не хитрит, не манипулирует. Стоит между двумя стенами, и обе давят. Любит мать. Любит жену. Не может выбрать.
– Давай подождём, – сказал он. – Может, она сама поймёт.
И снова: отложить, подождать, не сейчас. Слова другие, суть та же.
Регина вымыла свою чашку. Поставила на сушилку. Подождала, пока стечёт вода.
– Ладно.
Артём выдохнул. Он решил, что жена сдалась, что «ладно» означает согласие, и можно лечь спать, и всё как-нибудь рассосётся само.
Но Регинино «ладно» означало совсем другое. Оно означало: помощи не будет. Значит, я справлюсь сама.
В одиннадцать все спали. Ксюша в родительской кровати, Артём рядом. За стеной, на Ксюшином диване, Галина Фёдоровна. Пружины скрипели при каждом её движении, и скрип проходил сквозь тонкую перегородку, заполняя тишину.
Регина лежала с открытыми глазами. По потолку ползли тени от фар: белые полосы, скользящие справа налево, как стрелки невидимых часов. Артём дышал ровно. Ксюша свернулась на краю, и стоило Регине пошевелиться, ребёнок бормотал сквозь сон и прижимался ближе.
В двадцать три пятнадцать она взяла телефон с тумбочки.
Экран осветил подушку холодным белым светом. Регина прикрыла его ладонью, чтобы не разбудить мужа, и открыла приложение для поиска жилья.
Она точно знала, что ищет. Однокомнатная, с мебелью. Недалеко, чтобы свекровь не чувствовала себя высланной на край города. С лифтом: Галине Фёдоровне шестьдесят один, колени болят, хотя она никогда в этом не признается. Рядом с магазином: свекровь любила ходить за продуктами каждый день, понемногу, выбирая самое свежее. И рядом со сквером: утренние прогулки были для неё ритуалом.
Восемь лет наблюдений. Достаточно, чтобы знать о человеке больше, чем он сам о себе расскажет.
Первые десять объявлений не подошли. Слишком дорого, без мебели, первый этаж, окна на проезжую часть. На одиннадцатом Регина остановилась.
Однокомнатная, тридцать восемь метров, пятый этаж, лифт. Свежий ремонт. Мебель. Пять минут пешком до поликлиники, рядом продуктовый и сквер. На фотографиях: светлая кухня, белые стены, окно во двор.
Хозяйка, Светлана, отвечала на сообщения до часа ночи. Регина написала. Ответ пришёл через четыре минуты.
До половины первого они переписывались. Условия, залог, дата заселения. «Могу показать в восемь утра. Залог картой». Регина перевела деньги со своей карты, с отдельного счёта, на который откладывала последние два года. Деньги, о которых не знал никто.
Телефон показывал 00:47. Она закрыла приложение, положила телефон экраном вниз. Закрыла глаза. И впервые за сутки почувствовала, как плечи расслабились. Не от облегчения. От того, что решение принято. Не им. Не свекровью. Ею.
Откуда-то всплыл голос собственной матери, давний, из детства: «Если ждёшь, что за тебя решит кто-то другой, будешь жить чужую жизнь». Мама говорила это, стоя у раковины после гостей. Тогда Регине было двенадцать, и фраза казалась пустой. Сейчас, в тридцать три, она поняла каждое слово.
В шесть тридцать зазвонил будильник.
Регина встала тихо. Натянула джинсы и свитер, умылась, причесалась. В зеркале ванной было лицо женщины, которая спала три часа и приняла решение, от которого не отступит. Тени под глазами, тонкие губы, прямой взгляд.
Она вышла из квартиры, осторожно повернув замок. Октябрьское утро встретило запахом палой листвы и влажным холодом, от которого сразу заломило скулы. Рассвет едва угадывался за облаками, не свет, а его обещание.
До нужного адреса пятнадцать минут пешком. Регина шла быстро, засунув руки в карманы. Район просыпался: из пекарни на углу тянуло свежим хлебом, дворник гонял мокрые листья метлой, у остановки зевала женщина в рабочей куртке. Обычное утро обычного города. Только Регина шла не на работу.
Светлана ждала у подъезда: высокая, лет сорока пяти, в тёмном пуховике, с термосом в руках.
– Регина? Пойдёмте.
Квартира оказалась такой, как на фотографиях. Светлая, чистая, тёплая. Окна во двор, и через стеклопакеты не проникал ни звук. Мебель простая, крепкая. На кухне газовая плита, холодильник, стол на двоих. В комнате диван, шкаф, стол у окна.
Регина обошла квартиру дважды. Проверила краны, открыла и закрыла окно. Попробовала диван: жёсткий, удобный. Галина Фёдоровна одобрит. Она всегда жаловалась на мягкие матрасы.
– Тихий дом, – сказала Светлана. – Соседи спокойные.
– Беру.
Договор подписали на кухне, стоя у подоконника. Два комплекта ключей: один на брелоке, второй запасной. Регина убрала их в карман куртки.
На обратном пути вызвала такси. К десяти утра. К их дому.
Было семь двадцать, когда она вернулась. Артём спал. Ксюша тоже. Но на кухне горел свет.
Галина Фёдоровна сидела за столом с чашкой своего кофе, заваренного в Регининой турке.
– Где была?
– Гуляла.
Свекровь хмыкнула. Регина села напротив. Достала из кармана ключи и положила на стол рядом с распечатанным договором аренды.
Галина Фёдоровна посмотрела на ключи. На бумагу. На невестку. Лицо менялось медленно: непонимание, узнавание, растерянность.
– Это что?
– Квартира. Однокомнатная, с мебелью. Пятый этаж, лифт. Пять минут до поликлиники, рядом магазин и сквер. Первый месяц оплачен. Такси к десяти.
Тишина.
– Ты серьёзно?
– Да.
– Артём знает?
– Сейчас узнает.
Свекровь откинулась назад. Чашка в её руке качнулась, кофе плеснул на стол, но она не заметила.
– Ты выгоняешь меня.
Не вопрос. Утверждение. Регина покачала головой.
– Нет. Я нашла вам хорошее жильё, рядом с нами. У нас сорок семь метров, Галина Фёдоровна. Четверо здесь не поместятся. Ксюше нужна её комната. Нам с Артёмом нужно наше пространство. И вам нужно своё. Своя кухня, свои полотенца, свой порядок.
– Ты мне указываешь?
– Предлагаю.
Свекровь поставила чашку. Аккуратно, несмотря на то что пальцы мелко подрагивали. Дрожь была не от слабости. От того, что впервые за много лет кто-то не отступил.
Артём появился в дверях кухни в восемь. Мятая футболка, сонные глаза. Увидел мать. Жену. Ключи на столе. Лужицу остывшего кофе.
– Что происходит?
Регина объяснила. Коротко, ровно. Нашла квартиру. Осмотрела. Подписала договор. Оплатила. Такси к десяти.
Артём слушал, и пальцы его сжимались, разжимались, снова сжимались.
– Ты серьёзно? За моей спиной?
– За твоей спиной, – повторила Регина. – Как и приезд твоей мамы.
Он открыл рот. Закрыл.
– Давай не...
– Сейчас.
Тихо. Без нажима. Но так, что оба услышали: это не просьба. Это факт. Как договор, который свекровь подписала месяц назад, ни у кого не спрашивая. Только теперь решение приняла другая женщина.
– Ты мой сын, – повернулась Галина Фёдоровна к Артёму. – Скажи ей.
Он стоял между ними. Буквально: мать слева, жена справа, кухня шесть с половиной метров, деваться некуда. В дверях появилась Ксюша. Сонная, с помятой щекой, в пижаме с жирафами. Она замерла на пороге, потому что дети чувствуют напряжение раньше, чем понимают его.
– Иди ко мне, маленькая, – позвала Регина. Ксюша забралась к ней на колени.
Артём смотрел на жену. На мать. На дочь. На ключи.
И тогда, первый раз за эти сутки, его пальцы разжались. Не от облегчения. От понимания, что выбор сделан за него. И, может быть, к лучшему.
– Мам, – сказал он. Каждое слово выходило медленно, как из-под тяжести. – Регина права.
Чемоданы собирались быстрее, чем разбирались.
Галина Фёдоровна складывала вещи молча. Спина прямая, губы сжаты, ни одного слова. Молчание человека, который считает себя преданным. Это было тяжелее любого крика.
Регина стояла в дверях детской и смотрела, как свекровь снимает блузки с вешалок. Аккуратно, вещь к вещи. Кофе, полотенца с зелёной каймой, тапочки, книга в мягкой обложке, заложенная на середине. Целая жизнь, упакованная обратно в три чемодана.
– Я соберу вам продуктов на первое время, – сказала Регина. – Чай, крупу, масло. Чтобы не бежать сразу в магазин.
Свекровь не ответила. Но руки её на мгновение замерли над открытым чемоданом. Замерли и двинулись дальше. Застёжка щёлкнула.
Артём вынес чемоданы к лифту. Три штуки, те самые, что вкатились в квартиру прошлой ночью. Не прошло и суток.
Такси подъехало в девять пятьдесят две. Водитель помог загрузить багажник.
Ксюша не понимала, что происходит, но чувствовала: что-то важное.
– Бабушка уезжает?
– Бабушка переезжает в свою новую квартиру. Мы будем ходить к ней в гости.
– А мультики там есть?
– Будут.
Галина Фёдоровна стояла у машины. Плащ застёгнут, сумка на плече, подбородок чуть приподнят. Но пальцы, сжимавшие ремень сумки, мелко подрагивали.
Регина подошла ближе. Голос негромкий, ровный. Она не готовила этих слов, они нашлись сами.
– Галина Фёдоровна, я не из обиды. И не чтобы наказать. Но нельзя приезжать с чемоданами в чужую жизнь и решать за всех. Ни вам, ни мне, никому. У вас будет свой дом. Рядом. Но свой.
Свекровь смотрела на неё долго. Тяжёлый, многослойный взгляд. В нём была обида. И что-то ещё, чему Регина не подобрала названия. Может, удивление. Может, узнавание: в тихой невестке она впервые увидела человека, с которым нельзя поступить «как обычно».
– Характер у тебя, – сказала Галина Фёдоровна. Не похвала. Но и не упрёк.
Она села в машину. Дверь закрылась. Такси тронулось и свернуло за угол дома.
В квартире стало тихо.
Гулко, непривычно, как бывает, когда из комнаты вынесли что-то большое и пространство ещё не знает, как заполнить пустоту.
Регина вернулась на кухню. На столе стояла чашка свекрови с остатками кофе. Рядом на столешнице лежал использованный чайный пакетик, хотя мусорное ведро в полуметре. Привычка. Мелкая, нелепая. Из тех, что за неделю превращаются в тихое раздражение, а через годы, неожиданно, в повод для грустной нежности.
Регина убрала чашку. Вытерла стол. Выбросила пакетик.
Артём сидел в спальне на полу, прислонившись к стене. Колени подтянуты, голова опущена. Когда Регина вошла, он обернулся.
– Ты злишься?
– Не знаю.
Она села рядом. На пол, к стене. Плечом к плечу.
– Она моя мать, Регин.
– Я знаю.
– Ей некуда было идти.
– Теперь есть куда. Тёплая квартира, с лифтом, в десяти минутах от нас.
– Это не то.
– Я знаю, – повторила Регина. – Но то, как она сделала, тоже было не то. Ты и сам понимаешь.
Артём молчал. Ксюша вбежала в комнату, забралась ему на колени. Он обнял дочь обеими руками, крепко, как обнимают, когда больше не за что держаться.
Регина смотрела на них. На мужа, прижимающего к себе ребёнка. На дверной проём, за которым теперь свободная от чемоданов прихожая. На серый свет из окна, октябрьский, неяркий, но всё равно свет.
Она не чувствовала победы. Когда побеждаешь, вокруг должны быть довольные лица. Здесь не улыбался никто. Но где-то глубоко, под слоями усталости и тревоги, было что-то прочное. Ощущение, что пол под ногами снова твёрдый.
– Я позвоню ей вечером, – сказала Регина. – Спрошу, как устроилась.
Артём кивнул. Не сразу. Но кивнул.
Ближе к обеду Регина зашла в детскую.
Чемоданов не было. Блузки свекрови исчезли из шкафа. На полу у дивана ещё держался слабый запах сладковатых духов, но форточка была открыта, и октябрьский воздух медленно вытеснял его.
Регина достала скотч. Взяла рисунки с подоконника и приклеила обратно на стену. На те же места, где они висели до позавчерашнего вечера. Подсолнухи. Дом с дымом из трубы. Кривоватая кошка с хвостом, похожим на вопросительный знак.
Потом передвинула Ксюшины вещи обратно. Платья налево, свитера направо, колготки в нижний ящик. Как было. Как должно быть.
Ксюша прибежала посмотреть.
– Мам, а бабушка ещё придёт?
– Придёт. В гости.
– А мы к ней?
Регина посмотрела на дочь. Четыре года. Мятая футболка с жирафом, растрёпанные волосы, серьёзный не по возрасту взгляд.
– Обязательно придём.
Ксюша кивнула и убежала. Через секунду из кухни донёсся знакомый грохот: стаканчик с карандашами упал на пол. Падал он каждый день по несколько раз. Регина улыбнулась, не глядя.
Вышла из детской. Прикрыла дверь. На наклейках играл свет, и из-за двери пахло карандашами и детским шампунем. Обычный запах обычного дня.
Вечером она позвонила. Галина Фёдоровна ответила на пятый гудок.
– Как квартира? – спросила Регина.
Пауза. Долгая.
– Нормальная. Тепло. Лифт работает. Магазин через дорогу.
– Я завтра завезу продуктов.
– Не надо. Сама схожу.
– Хорошо.
Ещё несколько секунд тишины. Регина слышала, как свекровь дышит в трубку. Мерно, сдержанно, как дышат, когда подбирают слова, а нужных нет.
– Диван жёсткий, – сказала Галина Фёдоровна. – Спина будет ровная.
Это могло означать что угодно. Претензию. Одобрение. Попытку хоть что-то сказать, когда подходящих слов не нашлось. Регина выбрала не гадать.
– Спокойной ночи, Галина Фёдоровна.
– Спокойной ночи.
Регина положила телефон. Экран погас, и кухня потемнела. За окном горели жёлтые квадраты чужих окон, мелкий дождь шелестел по карнизу, снизу доносился приглушённый шум вечерней улицы.
Артём вышел из ванной. Остановился в дверях кухни.
– Ну как она?
– Нормально. Говорит, диван жёсткий.
– Она всегда любила жёсткие.
Он сел напротив. И впервые за сутки посмотрел ей в глаза. Не с обидой. Не с благодарностью. С чем-то, для чего нет готового слова. Может, с пониманием: жена сделала за них обоих то, на что он не решился бы никогда.
– Завтра заеду к ней после работы, – сказал Артём. – Отвезу чайник. Без чайника она не сможет.
– Хорошо.
Этим «хорошо» закончился самый длинный день в их семейной жизни.
Регина выключила свет. Прошла по тёмному коридору мимо прихожей, свободной от чемоданов. Открыла дверь в детскую. Ксюша спала у себя, в своей кровати, в своей комнате. Одеяло сбилось, пятка торчала наружу, дыхание ровное и спокойное.
Регина поправила одеяло. Постояла минуту, слушая, как дочь дышит. Потом вышла и тихо закрыла за собой дверь.
На стене, за этой дверью, висели приклеенные скотчем рисунки. Подсолнухи. Дом. Кошка. На своих местах.