Нотариус перевернул страницу и продолжил читать. Голос у него был ровный, казённый, привычно-бесцветный. За три десятка лет работы Алексей Борисович научился не вкладывать чувства в чужие документы. Чужие квартиры, чужие наследства, чужие семейные тайны проходили через его кабинет потоком, и он давно перестал удивляться.
Регина сидела слева от брата, выпрямив спину. С каждой новой строчкой её пальцы сжимались крепче, впечатываясь в ткань юбки на коленях. Она готовилась к этому визиту два месяца. Репетировала аргументы, подбирала интонации, звонила Валерию каждый вечер после девяти, когда Нина уже ложилась.
Всё шло по плану.
А потом нотариус произнёс одно имя. И план перестал существовать.
За два месяца до этого в их жизни не было никаких нотариусов.
Нина вставала в шесть. Включала воду, ждала, пока пойдёт тёплая, и шла на кухню ставить чайник. Пока вода закипала, заглядывала в комнату свекрови.
Фаина Степановна в свои семьдесят два просыпалась рано, но вставала с трудом. Ноги подводили, давление скакало. По утрам она сидела на краю кровати, держась обеими руками за спинку, и ждала, пока Нина принесёт чашку тёплого чая и таблетку.
– Доброе утро, Фаина Степановна.
– Утро, Ниночка. Опять не выспалась?
– Нормально.
– По глазам вижу, что не нормально.
Нина ставила чашку на тумбочку, помогала свекрови подняться. Они шли в ванную медленно, шаркая, и этот ритуал повторялся каждое утро четвёртый год подряд, с тех пор как Фаина Степановна сломала шейку бедра и так до конца не восстановилась.
Квартира была трёхкомнатной, на седьмом этаже панельной девятиэтажки. Окраина Саратова, район, где автобусы ходят раз в двадцать минут, а до ближайшего супермаркета три остановки. Когда-то квартиру получил свёкор от завода. Приватизировали на Валерия, потому что Регина к тому времени жила отдельно с мужем и на семейном совете махнула рукой: мне не надо, у нас своё есть.
Своё потом продали. Регина развелась, купила однушку на другом конце города. Но это другая история.
Нина и Валерий прожили здесь пятнадцать лет. Сначала вдвоём, потом втроём, когда Фаина Степановна, оставшись одна, перебралась к сыну. Нина не возражала. Свекровь была тихой, неконфликтной. По воскресеньям варила борщ, вязала носки соседским внукам, потому что своих ей так и не подарили. Ни сын с невесткой, ни дочь.
Ремонт Нина делала дважды. В первый раз, когда только заехали. Стены в коридоре были цвета больничной тоски, в мелкий цветочек, с разводами от давних протечек. Линолеум на кухне вздувался горбами. Из трёх конфорок на плите работали две, а третья прикипела навсегда и не крутилась.
Нина взяла отпуск на три недели. Сама ободрала обои, сама шпаклевала, сама красила. Валерий помогал: подавал валик, ходил за шпатлёвкой в хозяйственный. Больше от него толку не было. Руки у него были заточены под руль, а не под инструмент.
Второй ремонт случился после перелома свекрови. Нина переделала ванную целиком: убрала высокий бортик, положила нескользящую плитку, поставила поручни. Вызвала мастера, заплатила из своих накоплений. Валерий работал водителем городского маршрута и приносил немного: почти всё уходило на еду и коммуналку. На ванную Нина копила полгода, откладывая с каждого дежурства в конверт, спрятанный на книжной полке.
Пластиковые окна поставили два года назад. И снова на её деньги.
Жили тесно, но ровно. Без крупных ссор, без больших праздников. Нина привыкла к тихому ритму: утро, работа, вечер, свекровь, сон. По субботам стирка. По воскресеньям борщ, который после болезни Фаины Степановны варила уже Нина, по тому же рецепту, а свекровь сидела рядом и корректировала: лавровый лист раньше положи.
Регина появлялась раз в месяц. Иногда реже. Привозила матери коробку зефира, одну и ту же, в розовой упаковке. Сидела час, пила чай, рассказывала про жизнь. Новая должность в страховой компании, ремонт однушки, подруга Лариса, вернувшаяся из Турции с загаром и бусами.
Фаина Степановна слушала, кивала. И каждый раз после ухода дочери говорила одно и то же:
– Красиво рассказывает. А зефир один и тот же.
Нина усмехалась. Свекровь замечала больше, чем показывала.
Всё сдвинулось в октябре.
Фаину Степановну увезли на скорой утром во вторник. Давление подскочило так резко, что она не смогла поднять голову с подушки. Нина вызвала бригаду, поехала вместе. Просидела в приёмном покое четыре часа на пластиковом стуле, пока свекровь определяли в терапию. Валерий был на рейсе и примчался только к вечеру.
– Как она?
– Стабильно. Врач сказал, понаблюдают неделю, может, две.
– Что с давлением?
– Сбили. Говорят, возрастное, нужно менять схему лечения.
Валерий сел на стул и долго тёр ладонями лицо. Нина подогрела суп. Они молчали. За стеной, в комнате свекрови, было непривычно тихо: ни покашливания, ни шороха тапочек, ни бормотания радиоприёмника, настроенного на волну «Маяка».
Регина позвонила на следующий день. Не маме в больницу. Валерию.
– Нам надо поговорить.
Голос был не злой. Деловой. И от этого делового тона у Нины заныло под рёбрами.
Регина приехала в тот же вечер. Прошла на кухню, не снимая пальто. Села напротив брата, сумку поставила на стол, рядом с хлебницей.
– Мама в больнице. Что дальше, никто не знает. Квартира на тебе. Нужно решать вопрос сейчас, пока есть время.
Валерий моргнул.
– Какой вопрос?
– Квартирный, Валера. Эта квартира от родителей. Я имею на неё такое же право, как ты. Мы оба тут выросли. А оформлено всё на тебя одного.
Нина поставила перед ними две чашки с чаем. Регина на неё даже не взглянула.
С этого вечера Регина стала приезжать через день. Иногда каждый день.
Нина работала медсестрой в районной поликлинике. Дежурила через сутки. В ночные смены уезжала к восьми, возвращалась к девяти утра. И каждое утро после дежурства находила на кухне следы: две немытые чашки, открытую пачку печенья и тонкий, приторно-сладкий запах духов, которые Регина не меняла лет десять.
Говорили они на кухне, при закрытой двери. Нина слышала отдельные слова, проходя мимо.
– ...справедливо...
– ...нотариус...
– ...подпишешь, и вопрос закрыт...
Голос Валерия она почти не различала. Он отвечал коротко или молчал.
Что они решали за этой дверью? Нина не спрашивала.
В одно из таких утр она не выдержала. Зашла на кухню, налила себе воды из-под крана. Регина сидела над листком, исписанным мелким почерком. Увидев Нину, перевернула его. Небрежно, будто случайно.
– Доброе утро.
– Привет.
– Не буду мешать.
Нина вышла и постояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Пульс частил мелко, не от испуга, а от ощущения чего-то надвигающегося, чего нельзя остановить.
Она помнила, как выглядела квартира пятнадцать лет назад, когда они въехали. Коричневые обои с жёлтыми разводами. Запах сырости из ванной. Ржавые трубы, капающие по ночам. Пол, который скрипел в трёх местах.
Помнила свои исцарапанные руки после первого ремонта. Шпатель, с которого летела шпаклёвка, потому что Нина не умела и училась по ходу. Валерий стоял рядом, держал ведро: ровнее клади, ровнее. Сам шпатель не брал ни разу.
А Регина заглянула тогда один раз, покрутила головой и сказала:
– Ну, удачи. Мы с Олегом уже свою обустроили.
Олег. Её тогдашний муж. Крепкий, молчаливый мужчина, который через три года уйдёт, забрав чемодан и половину денег от проданной квартиры. Но в тот момент Регина стояла в чужих дверях и даже не предложила помочь.
За все эти годы Нина вложила в жильё столько, что если сложить, хватило бы на приличную машину. Новая ванная для свекрови. Пластиковые окна. Смесители, розетки, карнизы, дверные ручки, замена проводки. Мелочи, которые по одной не считаешь, а вместе они вырастают в годы.
Но квартира была записана на Валерия. Его имя в документах. Его подпись в свидетельстве о праве собственности. Нины в них не было нигде.
Нина попробовала поговорить с мужем в среду вечером, после того как Регина уехала.
Валерий стоял у раковины и мыл тарелку. Вода текла слишком сильно, с брызгами.
– Валер, что она от тебя хочет?
Он закрыл кран. Поставил тарелку на сушилку. Вытер руки полотенцем, тщательно, каждый палец по отдельности. Нина знала эту привычку. Так он делал, когда собирался говорить о том, о чём не хотел.
– Рина считает, что у неё есть право на часть квартиры.
– С чего вдруг?
– С того, что это родительская квартира. Отец получил, мама жила. Рина тоже тут выросла.
– Твой отец получил от завода. А вкладывалась в неё я, Валер. Четыре года за твоей мамой ухаживаю. Ремонт, окна, ванная. Ты это знаешь.
Он повесил полотенце на крючок. Ровно, по центру.
– Я разберусь.
Нину эти слова не успокоили. На языке Валерия «я разберусь» означало «не трогай, мне и так тяжело». Она давно научилась переводить.
На следующей неделе Регина привезла папку. Картонную, с завязками, с бумагами внутри. Нина видела её мельком, когда золовка проносила из прихожей в комнату.
На этот раз они не остались на кухне. Закрылись в зале.
Нина сидела в спальне, на краю кровати, упёршись локтями в колени. Через стену доносился голос Регины: ровный, напористый, без пауз, как у человека, привыкшего продавать. Потом короткая реплика Валерия. И снова Регина, громче.
Час. Полтора.
Регина вышла, натянула пальто. Проходя мимо приоткрытой двери спальни, бросила:
– Спокойной ночи.
Голос сухой. Но не злой. Удовлетворённый.
Валерий появился через двадцать минут. Сел рядом на кровать.
– Что в папке?
– Образцы. Дарственная, доверенность, что-то ещё. Она нашла в интернете.
– Ты собираешься подписывать?
– Нина.
– Ты собираешься?
– Я сказал: разберусь.
Он лёг и отвернулся к стене. Нина не легла. Сидела долго, глядя в окно. Фонарь во дворе освещал пустую площадку с покосившейся горкой и лужами, в которых дрожал жёлтый свет. Где-то хлопнула дверь подъезда. Потом стало тихо.
В груди сидело что-то глухое и тупое, как камень на дне. Не обида. Бессилие. Ощущение, что тебя медленно выдавливают из собственной жизни, а ты не можешь даже возразить, потому что формально квартира не твоя. И формально ты здесь гостья.
В субботу Нина поехала к свекрови.
Фаина Степановна лежала у окна, в четырёхместной палате. Выглядела лучше: щёки порозовели, глаза живые. На тумбочке пакет с виноградом и бутылка минералки.
– Ниночка, садись. Стул где-то был, поищи.
Нина нашла стул, подтащила к кровати. Достала из пакета контейнер с котлетами, бутылку компота, чистое полотенце. Запах больничного коридора просачивался из-за двери: хлорка, лекарства, что-то пресное и тёплое, как подогретый суп из пакетика.
– Как давление?
– Ровнее. Врач говорит, через неделю, может, выпишут.
– Хорошо.
Помолчали. За окном шумела улица: троллейбусы, далёкие гудки, чей-то размытый голос.
– Фаина Степановна, Регина приезжает часто. К Валерию.
Свекровь перестала жевать котлету. Положила вилку на край контейнера. Посмотрела на Нину долгим, внимательным взглядом, от которого спрятаться невозможно.
– Про квартиру разговоры?
Нина кивнула.
Фаина Степановна откинулась на подушку.
– Рина всегда считала, что ей недодали. С самого детства.
Она помолчала, перебирая край одеяла.
– Если Валерке покупали ботинки, спрашивала: а мне? Если ему доставался кусок побольше, двигала свою тарелку и ждала, пока кто-нибудь заметит. Это не жадность, Ниночка. Это привычка чувствовать себя обделённой, даже когда никто не обделяет.
– Но квартиру вы сами оформили на Валерия. Рина тогда отказалась.
– Отказалась. У неё Олег был, двушка, перспективы. А теперь перспективы кончились, и вдруг оказалось, что ей положено.
Свекровь повернулась к Нине и взяла её за руку. Ладонь была сухая, горячая, с выступающими венами.
– Ты для меня больше сделала, чем родная дочь. Это я говорю при всей моей любви к Рине.
Нина сжала её руку, быстро кивнула и отвернулась к окну. На подоконнике стояла пластиковая бутылка, свет преломлялся в ней и бросал на стену прозрачный блик. Нина смотрела на этот блик, пока глаза не перестали щипать.
Во вторник Валерий пришёл с работы раньше обычного.
Снял куртку, повесил на крючок, разулся. Прошёл на кухню, где Нина чистила морковь для супа.
– Я поговорил с Риной.
– И что?
– Сказал, что ничего подписывать не буду. Квартира моя, мы тут живём, мама прописана. Никаких дарственных.
Нина положила нож на доску. Морковная стружка свернулась длинной спиралью и свисала с края.
– Правда?
– Правда. Она расстроилась. Но я объяснил.
Что-то внутри отпустило. Как будто две недели Нина несла тяжёлый пакет и наконец поставила на землю.
– Спасибо, Валер.
Он кивнул. Достал из холодильника кефир, налил стакан, выпил у окна стоя. Так он делал каждый вечер, одним и тем же привычным движением, и это обыденное действие вдруг показалось Нине невыносимо родным.
Вечер прошёл тихо. Ужин, новости, короткий разговор ни о чём. Нина заснула быстро, впервые за эти недели не ворочаясь.
А через три дня она нашла визитку.
Валерий забыл её в кармане куртки. Нина всегда проверяла карманы перед стиркой, с тех пор как однажды постирала паспорт вместе с джинсами. Из левого внутреннего кармана выпал маленький прямоугольник плотного картона. Нотариальная контора Лебедева А. Б. Адрес, телефон, часы приёма.
Карточка была помятая. Затёртая по углам, как бывает, когда вещь много раз достают и кладут обратно.
Нина стояла в коридоре, держа визитку двумя пальцами. Стиральная машина за спиной гудела, набирая воду. А она стояла и чувствовала, как этот гул заполняет голову, вытесняя мысли одну за другой.
Он соврал. Его обещание ничего не подписывать оказалось пустым звуком, потому что визитку нотариуса он носил в кармане не первый день. Или Регина уже привела его туда. Или он собирался пойти сам.
Нина убрала визитку обратно. Куртку постирала, развесила на балконе и за весь вечер не сказала мужу ни слова.
Но внутри что-то окончательно сместилось. Как фигура на доске, которую передвинули, пока ты не смотрел.
Три дня она ходила по квартире так, будто всё вокруг уже чужое.
Смотрела на стены, которые сама красила. На плитку в ванной, которую выбирала по каталогу час, потому что нужна была нескользкая, безопасная, для пожилой женщины с больными ногами. На поручни, за которые свекровь хваталась каждое утро. Всё это было здесь. И всё могло в любой момент перестать быть её.
На работе она трижды ошиблась в карточке пациента. Перепутала дозировку, пропустила строчку, написала не тот препарат. Старшая медсестра посмотрела долгим, изучающим взглядом.
– Нин, у тебя дома нормально?
– Нормально.
– Точно?
– Да.
Она ушла в процедурную и минуту простояла, прижав лоб к холодной дверце шкафа с лекарствами. Потом выпрямилась, провела ладонями по лицу и вернулась к работе.
Вечером позвонила подруге Светлане. Не за советом. Ей нужен был чужой голос, живой, не из этих стен, где каждый угол напоминал о вложенных деньгах и потраченных выходных.
– Он к нотариусу ходил. Визитку нашла в кармане.
– Может, по другому поводу?
– Света, какой другой повод? Его сестра два месяца выедает мозг про дарственную.
– Ты с ним говорила?
– Он сказал «разберусь». А потом визитку таскает.
Светлана помолчала.
– Может, просто узнавал, как это работает. Для информации.
– Может.
Нина не верила. Но цеплялась за это «может», как за перила на скользкой лестнице.
В четверг Валерий позвонил ей в обеденный перерыв.
– Нин, завтра можешь отпроситься?
– Зачем?
– Нужно, чтобы ты поехала со мной в одно место.
– Куда?
В трубке фоном шумел автобус.
– К нотариусу.
Нина села на подоконник ординаторской, потому что ноги вдруг стали ватными.
– К нотариусу, – повторила она.
– Да. Рина тоже будет.
– Что ты подписываешь, Валерий?
– Приедешь и увидишь.
– Скажи сейчас.
Он молчал. Долго. Нина считала секунды.
– Доверься мне.
Она хотела ответить, что доверяла. Две недели назад, когда он пообещал ничего не подписывать. А потом визитка. А теперь «доверься». Но вместо этого она сказала одно слово:
– Хорошо.
И повесила трубку. На экране телефона остались влажные отпечатки пальцев.
Нотариальная контора располагалась на первом этаже жилого дома, между магазином тканей и парикмахерской. Вывеска маленькая, неприметная. Дверь тяжёлая, с потёртой латунной ручкой. Внутри пахло бумагой и чем-то древесным, как в библиотеке, где книги стоят десятилетиями и никто их не трогает.
Регина уже ждала в приёмной. Стояла у окна в чёрном пальто, с маленькой сумкой через плечо. Каблуки, ровная спина, уложенные волосы. Она была готова. Увидев Нину, приподняла бровь.
– А ты зачем?
– Валерий попросил.
– Он мне не говорил.
Нина не ответила. Прошла к стулу у стены и села, положив руки на колени. Ладони ледяные, хотя в приёмной работал конвектор и было тепло. Она смотрела на свои руки и думала одно: если он подписывает квартиру на Регину, я встану и уйду. Молча.
Валерий стоял у стойки администратора и заполнял бланк. Спокойный. Не оглядывался.
Их пригласили через четверть часа.
Кабинет оказался тесным, с одним окном и массивным столом из тёмного дерева. Алексей Борисович Лебедев, мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми бровями и привычкой поправлять очки мизинцем, указал на стулья. Перед ним лежала папка. Не та, которую привозила Регина. Другая.
– Присаживайтесь. Захаров Валерий Андреевич?
– Да.
– Паспорта, пожалуйста.
Валерий положил свой. Регина протянула из сумки. Нотариус посмотрел на Нину.
– Захарова Нина Дмитриевна?
– Да.
Нина достала паспорт, сжала его чуть крепче, чтобы пальцы не выдали дрожь.
Нотариус сверил документы, вернул все три и открыл папку.
– Валерий Андреевич обратился ко мне с просьбой оформить договор дарения жилого помещения. Квартира расположена по адресу: Девятый Проезд, дом четырнадцать, квартира шестьдесят один.
Регина чуть выпрямилась. На губах мелькнула тень улыбки, быстрая, самодовольная. Нина видела это боковым зрением и стиснула зубы.
– Одаряемый, – продолжил нотариус ровным голосом, – Захарова Нина Дмитриевна.
Тишина.
Не лёгкая, когда люди переглядываются. Плотная. Осязаемая. Такая, от которой слышно, как на стене тикают часы и как под окном проезжает машина.
Регина повернулась к брату. Медленно. Всем корпусом.
– Что?
Валерий не смотрел на неё. Он смотрел прямо перед собой, на нотариуса, и лицо у него было спокойным. По-настоящему, без напряжения, впервые за эти два месяца.
– Продолжайте, Алексей Борисович.
Нотариус кивнул. Поправил очки мизинцем.
– Даритель, Захаров Валерий Андреевич, действуя добровольно и в здравом уме, безвозмездно передаёт в собственность одаряемой, Захаровой Нине Дмитриевне, вышеуказанное жилое помещение общей площадью пятьдесят четыре целых и два десятых квадратных метра...
– Подожди!
Регина вскочила. Стул за ней скрипнул по полу.
– Валера, что ты делаешь? Мы же договорились!
– Мы не договаривались, Рина.
– Как не договаривались? Я два месяца...
Она осеклась. Посмотрела на нотариуса, потом на Нину, потом снова на брата. Поняла, что не в том месте и не в то время.
– Два месяца что? – тихо спросил Валерий.
Регина стояла. Дышала часто, мелко. Пальцы теребили ремешок сумки.
– Ты мне обещал.
– Я тебе ничего не обещал. Ни разу. Ты говорила, я слушал. Это не одно и то же.
Нотариус снял очки, протёр стекло салфеткой. Не торопил. Положил обратно.
– Желаете продолжить оформление? – спросил он, глядя на Валерия.
– Да.
Регина села. Медленно. Тяжело, как будто воздух вокруг неё загустел. Нина смотрела на золовку и не чувствовала ничего. Ни торжества, ни злорадства. Только пульсирующее напряжение в висках и ощущение нереальности, будто всё происходит не с ней.
Нотариус продолжал читать. Пункт за пунктом, ровным голосом. Обременения. Отсутствие претензий третьих лиц. Порядок регистрации. Сухой юридический язык звучал в тишине кабинета как что-то окончательное и бесповоротное.
– Даритель подтверждает, что действует без принуждения, по собственной воле.
Валерий кивнул.
– Нина Дмитриевна, вы принимаете дар?
Нина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на мужа. Он наконец повернулся к ней, и в его взгляде было всё то, что он никогда не умел и не любил говорить вслух. Пятнадцать лет молчаливой благодарности. За обои. За плитку. За поручни. За котлеты свекрови. За бессонные ночи, когда Фаине Степановне было плохо. За то, что Нина ни разу за все эти годы не сказала: это мои деньги, я имею право.
– Принимаю, – сказала она.
Регина вышла первой. Не хлопнула дверью, не устроила сцену. Молча встала, молча взяла сумку. Прошла по коридору, и входная дверь конторы закрылась за ней с мягким щелчком. Нина ожидала крика, скандала. Но Регина ушла тихо, и эта тишина была громче любых слов.
Нина и Валерий остались. Нотариус протянул документы на подпись. Нина расписалась, рука не дрожала. Почти.
Алексей Борисович сложил бумаги, объяснил порядок регистрации в Росреестре. Деловито, привычно. Для него это был обычный рабочий день.
Они вышли на улицу. Октябрь дохнул сыростью. Под ногами шуршали листья, небо висело низко, серое и ровное, без единого просвета. Нина застегнула куртку до подбородка.
– Давно задумал? – спросила она, не глядя на мужа.
– С того дня, когда Рина привезла свою папку.
Нина остановилась.
– А визитка? Ты ходил сюда один?
– Дважды. Нужно было подготовить документы, собрать справки. Я не хотел говорить тебе заранее.
– Почему?
– Потому что ты бы отказалась. Сказала бы: не надо, это твоя квартира, я не возьму.
Нина молчала. Он был прав. Она бы так и сказала.
– Зачем позвал Регину? – спросила она после паузы.
– Чтобы услышала. Не от меня по телефону, а от нотариуса, по документу. Рина верит только бумагам. Только печатям и подписям. Слова для неё ничего не значат.
Ветер подхватил жёлтый лист и прижал к стеклу припаркованной машины. Нина смотрела, как он медленно сползает вниз, оставляя влажный след.
– Ты мог просто ещё раз поговорить с ней.
– Два месяца разговаривал. Она не слышит. Слышит только то, что хочет.
Они пошли к остановке. Рядом, молча. На полдороге Валерий протянул руку и взял её ладонь. Просто взял. Крепко, по-мужски, как берут, когда переводят через дорогу или когда хотят сказать то, для чего слов не хватает.
Нина не отпустила.
Вечером она позвонила в больницу. Фаина Степановна ответила после четвёртого гудка.
– Ниночка?
– Мы были у нотариуса, Фаина Степановна.
– Знаю.
Пауза.
– Откуда?
– Валера звонил на прошлой неделе. Спрашивал, правильно ли делает.
– И что вы сказали?
– Сказала: давно пора.
В трубке фоном шаркали тапочки, звенела посуда, кто-то негромко переговаривался. Обычные больничные звуки.
– Спасибо, – сказала Нина.
– Ему спасибо. Он тихий, мой Валера. Но не глупый. Думает долго, а потом делает сразу. Весь в отца.
Нина положила трубку и ещё минуту стояла в коридоре. На вешалке висела постиранная куртка Валерия. Карман пустой. Визитка больше не нужна.
Из кухни долетел знакомый звук: щелчок кнопки, нарастающее гудение, первые пузырьки. Валерий грел воду к вечернему чаю.
Нина пошла на кухню. Достала чашки. Положила заварку.
Квартира вокруг была прежней. Те же стены, тот же вид из окна на двор с тополями, тот же гул лифта за стеной. Но что-то сдвинулось. Незаметно, как стрелка весов, которая долго качалась и наконец нашла равновесие.
Годы, которые она здесь прожила, больше не висели в воздухе. Они легли ровно, одно к одному, подтверждённые не только памятью и усталостью, но и документом с подписью и датой.
Валерий вошёл и потянулся к своей чашке, которая стояла на краю стола. Сделал глоток и тут же поморщился.
– Горячий.
– Подожди минуту.
– Угу.
Они стояли на кухне и ждали, пока чай остынет. За окном темнело. Октябрь укладывал город спать, и во дворе один за другим загорались фонари.
Нина подула на чай и отпила.
Обычный вечер. Самый обычный вечер в её собственной квартире.