– Лар, ну я же сказал – на следующей неделе. Чего ты опять начинаешь?
Марат не поднял глаз от телефона. Сидел на диване, экран светился голубым, пальцы быстро бегали по клавиатуре. Раньше он по вечерам смотрел футбол или возился с машиной во дворе. Теперь – только телефон.
Я поставила перед ним тарелку с ужином. Котлеты остыли, пока я ждала его с работы. Он вернулся на полтора часа позже обычного, буркнул «пробки» и сразу лёг на диван.
Двадцать шесть лет мы так живём. Вернее, двадцать шесть лет жили нормально. А последние три месяца я живу одна – в смысле плачу за всё одна. Коммуналка, продукты, бензин, даже корм для кота. Марат обещал перевести свою часть и не переводил. «Задержка зарплаты, Лар. Ну бывает».
Бывает – раз. Бывает – два. Три месяца подряд – это уже не «бывает».
Я работаю инженером-сметчиком в проектном бюро. Шестьдесят пять тысяч. Не разгуляешься, но на жизнь хватает, если не тянуть двоих. А я тянула. Сорок семь тысяч за три месяца ушло на то, что раньше мы делили пополам. Каждую цифру я заносила в таблицу на телефоне. Не потому что жадная – потому что инженер. Привычка считать.
Однажды я попробовала поговорить с ним серьёзно. Было это в конце января, после второго месяца без его зарплаты. Я приготовила ужин, дождалась, пока он поест, и села рядом. Спокойно, без претензий. Предложила: давай вместе посмотрим расходы, может, что-то оптимизируем, может, подработку найдём. Вдвоём же проще.
Он посмотрел на меня так, будто я попросила его раздеться на морозе.
– Лар, я что, мало зарабатываю? Я двадцать шесть лет семью кормлю. Ну задерживают. Ну бывает. Ты мне ещё на собеседование сходи, проконтролируй.
И ушёл в комнату. С телефоном. Дверь не хлопнул – прикрыл тихо. Это было хуже, чем если бы хлопнул.
На кухне пахло подгоревшим маслом и чуть-чуть – его одеколоном. Раньше он пах иначе. Или мне казалось. Когда человек рядом двадцать шесть лет, перестаёшь замечать, как он пахнет. Начинаешь замечать только когда что-то меняется.
Теперь, в марте, я снова села напротив. С телефоном в руке.
– Марат, – я открыла таблицу. – Я посчитала. Сорок семь тысяч за три месяца. Коммуналка – четырнадцать восемьсот. Продукты – двадцать одна. Бензин – шесть. Корм Барсику – две с лишним. Остальное по мелочи. Вот экран, посмотри.
Он оторвался от своего телефона. Посмотрел на меня как на курьера, который привёз посылку не в то окно.
– Ну Лар, ну я же не специально. На работе бардак, сама знаешь. Ну задерживают. Ну что мне – уволиться?
– Я не прошу тебя увольняться. Я прошу тебя объяснить.
– Что объяснить?
– Куда деваются твои девяносто тысяч каждый месяц.
Он отвернулся. Экран его телефона погас, и в комнате стало темнее. За окном прогремел трамвай. Барсик спрыгнул с подоконника и ушёл в коридор. Даже кот чувствовал – разговор не тот, при котором стоит оставаться.
– Разберусь, – сказал Марат. – На следующей неделе разберусь. Обещаю.
Он крутил обручальное кольцо на правой руке. Крутил машинально, не замечая. Эта привычка появилась у него лет пять назад. Раньше кольцо сидело плотно, а теперь болталось – похудел за последний год. Лицо стало суше, скулы обозначились резче. Я думала – возраст. Пятьдесят два, мужчины меняются.
Не в ту сторону он менялся. Но это я поняла потом.
***
Через неделю денег не появилось. Ни через две. Марат приходил поздно, ел молча, уходил в комнату с телефоном. Если я спрашивала – огрызался. Если настаивала – хлопал дверью и курил на лестнице по полчаса.
Я не скандалила. Двадцать шесть лет вместе научили меня одному: Марат на давление закрывается. Как створка. Нужно подождать, дать ему время. Он всегда решал проблемы – медленно, через себя, но решал. Трубу прорвало – починил. Машину помяли – разобрался. Савелию нужна была репетиторша по математике – нашёл, оплатил.
Только в этот раз ждать становилось всё труднее.
Я замечала мелочи. Раньше он покупал себе кофе в зёрнах – хороший, по четыреста рублей за пачку. Теперь пил растворимый, мой. Раньше каждый месяц заезжал в автомойку – теперь машина стояла грязная третью неделю. Раньше бросал мелочь в банку на полке в прихожей – банка была пустая с Нового года.
Мелочи. Каждая по отдельности – ничего. Все вместе – картина, которую я не хотела видеть.
В субботу он уехал «к Сашке на дачу, помочь с забором». Вернулся к полуночи. Я не спала. Слышала, как он снял ботинки в прихожей, как открыл холодильник, как повернулся замок в ванной. Лёг, не сказав ни слова. От него пахло сигаретами и чем-то ещё – кожаным салоном машины. Как будто он весь вечер просидел в ней, а не работал с забором.
Утром я вешала его куртку в шкаф. Из внутреннего кармана выпал чек. Мелкий, на термобумаге, уже чуть выцветший. Ломбард «Залог-Сити», ул. Мира, 14. Залог: часы мужские, золото 585, вес 48 гр. Сумма выдачи: 62 000 руб.
Я перечитала дважды. Потом села на табуретку в прихожей и перечитала ещё раз.
Эти часы я подарила ему на пятидесятилетие. Два года назад. Тридцать восемь тысяч стоили, я откладывала три месяца. Он тогда обнял меня, крутил коробку в руках и говорил: «Лар, ну ты чего, зачем столько тратить». А потом носил каждый день. Показывал на работе, рассказывал, как жена угадала с моделью.
Теперь эти часы лежали в ломбарде за шестьдесят две тысячи.
Руки у меня были холодные. Апрель, батареи уже выключили, а от пола тянуло сыростью. Я сидела на этой табуретке и смотрела на чек. Буквы расплывались, но не от слёз – от того, что я забыла надеть очки.
Когда Марат проснулся, я положила чек на стол рядом с его кофе.
– Это что? – спросила я.
Он взял чек, посмотрел. Лицо не изменилось. Совсем. Вот это было страшнее всего – что лицо не изменилось.
– А, это… Сашка попросил. Ему срочно нужны были деньги, а у него своих часов нет приличных. Я дал свои под залог. Он вернёт.
– Сашка.
– Ну да.
– Сашка, у которого две машины и дача в Завидово.
Марат моргнул. Один раз, быстро.
– У него сейчас с бизнесом проблемы. Временно.
Я молчала. На кухне тикали часы – настенные, старые, мамины. Тикали громко, потому что всё остальное молчало. Даже Барсик не мурлыкал. Сидел на холодильнике и смотрел на нас круглыми жёлтыми глазами.
Когда я молчу – это хуже, чем когда кричу. Марат знает. Поэтому он заговорил первым.
– Лар, ну ты чего. Ну подумаешь, часы. Выкуплю через неделю. Сашка отдаст.
– Я позвонила тебе на работу в пятницу, – сказала я. – Хотела спросить, заедешь ли за хлебом. Секретарь сказала, что ты ушёл в пять. Как обычно.
Пауза.
– А ты пришёл домой в девять. Четыре часа. Каждый день – четыре часа. Где ты, Марат?
– На работе!
– Секретарь говорит – нет.
– Секретарша ничего не знает! Я на объектах бываю, на встречах!
Голос повысился. Он встал, отодвинул стул. Стул скрипнул по плитке. Марат стоял надо мной – широкоплечий, крупный, но сутулый. Раньше он так не сутулился.
– Лариса, хватит. Хватит меня допрашивать. Я не мальчик.
– Мальчики не закладывают подарки жены в ломбарды.
Он вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь. Запахло сигаретным дымом из подъезда – он курил, стоя на площадке.
Я допила свой чай. Убрала чек в ящик комода. Открыла телефон. Таблица расходов – сорок семь тысяч. Звонок на работу – уходит в пять. Часы в ломбарде. Кофе – растворимый. Мойка – нет. Мелочь в банке – нет.
Когда он вернулся, я уже мыла посуду. Он прошёл мимо, не сказав ни слова. Сел на диван. Телефон засветился голубым.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала в темноте и слушала, как он ворочается в соседней комнате. Мы спали раздельно уже месяц – он сам перебрался в Савелькину комнату, сказал «храплю, тебе мешаю». Может, и правда храпел. А может, просто не хотел лежать рядом с человеком, которому врёт каждый день.
Что я ещё не знаю? И хочу ли знать?
***
Через десять дней позвонила Светлана. Подруга с института, мы дружим тридцать лет. Она из тех людей, которые говорят правду прямо в лицо, без обёрток. Иногда это раздражает. Иногда – спасает.
– Лар, я к тебе заеду. Привезу твой зонт, я его у себя нашла. И пироги с капустой, напекла на выходных.
Она приехала к шести. Мы сидели на кухне, пили чай, она рассказывала про внука, который пошёл в первый класс и уже подрался с одноклассником из-за места у окна. Нормальный вечер. Пироги были хорошие – тесто хрустело, капуста с яйцом, как в детстве. За окном было серо и влажно, на стекле оседали мелкие капли, и кухня казалась тёплее обычного – Светлана умела заполнять собой пространство.
Я ей не рассказала про часы. Не рассказала про чек, про таблицу расходов, про четыре часа каждый вечер. Почему – не знаю. Может, стыдно было. Не за Марата – за себя. За то, что живу с человеком, которому не верю, и делаю вид, что всё нормально.
Телефон зазвонил в шесть тридцать два. Я помню время, потому что посмотрела на мамины часы на стене.
Номер незнакомый. Голос мужской, быстрый, деловой.
– Добрый вечер. Могу я услышать Ларису Дмитриевну?
– Слушаю.
– Меня зовут Константин, я представляю агентство по работе с задолженностями «ФинГрупп». Вы указаны контактным лицом в кредитном договоре вашего супруга, Марата Ильдаровича. Хотел бы уточнить – вам известно о текущей задолженности?
Светлана сидела напротив. Пирог в её руке замер на полпути ко рту.
– Какой задолженности? – спросила я.
Голос в трубке стал чуть мягче. Как будто он привык к этому вопросу и знал, что за ним следует.
– Общая сумма задолженности по трём кредитным договорам составляет один миллион двести четырнадцать тысяч рублей. Просрочка по двум договорам – четыре месяца, по одному – два. Мы неоднократно связывались с Маратом Ильдаровичем, но он перестал выходить на контакт.
Один миллион двести четырнадцать тысяч.
Я стояла посреди кухни. В какой момент я встала – не помню. Телефон был у уха, а ноги стали чужие – ватные, тяжёлые, как после долгой дороги по мокрому песку. Пол под ногами был тёплый – я утром включала подогрев. А мне было холодно.
– Спасибо, – сказала я. – Я перезвоню.
Нажала отбой. Положила телефон на стол. Экраном вниз.
Светлана медленно отложила пирог. Вытерла пальцы салфеткой. Посмотрела на меня – и я поняла, что она слышала всё. Кухня маленькая, а мужчина в трубке говорил чётко, как на совещании.
– Лар, – сказала она. – Миллион двести?
Я села. Стул холодный, я это почувствовала даже через джинсы. На столе стояли две чашки с чаем, тарелка с пирогами, салфетница. Нормальный вечер. Был – нормальный.
– Три кредита, – сказала я. – Четыре месяца просрочки.
– Ты знала?
– Нет.
– Совсем?
– Я знала, что он врёт. Не знала – про что.
Светлана встала, налила мне воды из фильтра. Обычной, холодной. Я выпила залпом. Вода была безвкусной, как всё в тот вечер. Барсик запрыгнул мне на колени и ткнулся лбом в руку. Шерсть мягкая, тёплая. Единственное тёплое, что я чувствовала.
– Звони ему, – сказала Светлана. – Прямо сейчас. Это не то, что можно оставить до завтра.
Я набрала Марата. Он взял после пятого гудка. Голос был тихий, задушенный – будто он разговаривал из-под одеяла.
– Лар, привет, я сейчас занят немного…
– Мне только что звонил коллектор, – сказала я. – Миллион двести. Три банка. Четыре месяца просрочки. Ты будешь объяснять по телефону или приедешь?
Пауза. Длинная, тяжёлая. Я слышала, как он дышит. Слышала на фоне тихий звук – мелодия, что-то электронное, знакомое и незнакомое одновременно. Потом звук оборвался.
– Приеду, – сказал он. – Через час.
Светлана ушла через двадцать минут. Обняла меня в дверях, крепко, молча. Пахло от неё сладкими духами и капустой. На пороге обернулась.
– Лар, если что – я рядом. В любое время. Но этот разговор – на двоих.
Я кивнула. Дверь за ней закрылась, и в квартире стало пусто.
Я прошла на кухню. Убрала тарелку с пирогами в холодильник. Протёрла стол. Налила себе свежего чаю, но пить не стала – просто держала кружку в руках, грея пальцы. На стене тикали мамины часы. За окном капли стали крупнее – настоящий дождь. Кто-то во дворе торопливо захлопнул машину.
Марат приехал через сорок минут. Мокрый – зонт не взял. Или не было у него зонта в машине. Снял ботинки, прошёл на кухню. Сел на свой стул – тот самый, у окна, где сидел каждый вечер двадцать шесть лет. Волосы мокрые, капля стекла по виску.
Он крутил кольцо. Молчал.
– Рассказывай, – сказала я. – Всё. С самого начала.
***
И он рассказал.
Не сразу. Сначала мялся, начинал фразы и бросал на полуслове. Потёр лицо ладонями – раз, другой. Потом заговорил – быстро, сбивчиво, глотая окончания слов, как человек, который долго молчал и теперь не может остановиться.
Началось год назад. Прошлой весной. Коллега показал приложение – ставки на спорт. «Да ты что, Марат, тут элементарно, я за месяц тридцатку поднял». Марат поставил пятьсот рублей. Выиграл две тысячи. Азарт, который он не чувствовал раньше, ударил как горячий ток – от кончиков пальцев до затылка. Поставил ещё. Проиграл. Поставил больше, чтобы отыграться. Проиграл больше.
– Я думал – это временно, – говорил он, глядя в стол. – Ну проиграл, ну ладно, сейчас отобью. Каждый раз казалось – вот ещё одна ставка, и всё, закончу.
К июню он перешёл в онлайн-казино. Там быстрее. Там не надо ждать матча – крутишь рулетку, нажимаешь кнопку, и через секунду или выиграл, или нет. Чаще – нет. Но те редкие разы, когда «да», забивали всё остальное. Как наркотик. Он так и сказал – «как наркотик, Лар, я не мог остановиться».
К лету он проиграл всю зарплату за три месяца. Двести семьдесят тысяч. Ту самую зарплату, которую якобы задерживали. Ничего не задерживали – она приходила первого числа, а к третьему уже уходила. На депозиты, на ставки, на «виртуальные фишки».
Потом кончились деньги. И начались кредиты.
Первый – четыреста тысяч. В том банке, где у него зарплатная карта. Одобрили за двадцать минут, онлайн, без визита в отделение. Он думал: вложу в ставку с хорошим коэффициентом, выиграю, верну и ещё останется.
Проиграл за две недели.
Второй кредит – в другом банке. Четыреста. Та же логика: отыграюсь. Та же скорость – деньги сгорали, как бумага в печке.
Третий – четыреста четырнадцать тысяч. Последний банк, который одобрил.
Миллион двести четырнадцать тысяч.
Часы сдал в ломбард не для Сашки. Для себя. Нечем было заплатить за бензин, чтобы доехать до работы. А на работу ездить надо, потому что зарплата – единственное, что осталось. Её он теперь тратил на минимальные платежи по кредитам. Но и на это не хватало. Просрочка росла. Пени капали. Цифры раздувались.
А после работы он не ехал домой. Ехал на парковку у торгового центра «Кристалл». Садился в машину, доставал телефон и играл. Четыре часа каждый вечер. Не у Сашки на даче. Не на объектах. В машине, на парковке, в приложении с рулеткой.
– Я боялся тебе сказать, – говорил он. – Я думал – ну ещё немного, ещё чуть-чуть, и я отыграюсь, и ты ничего не узнаешь, и всё будет как раньше.
– Год, – сказала я. – Ты мне врал год.
– Я не врал!
– Задержка зарплаты. Сашкин забор. Часы для Сашки. Объекты после работы. Это не враньё?
Он замолчал. Потёр лоб тыльной стороной ладони. Рука дрожала – я видела. Кольцо тихо стучало по столу, когда он опускал руку.
На столе стоял остывший чай в двух кружках и пироги Светланы, нетронутые. Пахло капустой и яйцом. Пахло нашей обычной жизнью, которой больше не было.
– Марат, – сказала я. – Я тебе сейчас задам один вопрос. И ты ответишь честно. Впервые за год – честно.
Он поднял глаза. Красные. Под ними – тёмные полукружья, как синяки.
– Мои восемьсот тысяч, – сказала я. – Те, что я откладывала семь лет. На ремонт. Ты про них знаешь. Ты хочешь, чтобы я их отдала?
Пауза. Он сглотнул.
– Лар… если бы ты могла закрыть хотя бы часть… Хотя бы самый большой кредит. Четыреста. Там проценты каждый день, пени, штрафы. Если сейчас не заплатить – к Новому году будет уже полтора миллиона.
Семь лет. Я откладывала семь лет. По девять-десять тысяч в месяц. Отказывала себе в нормальных сапогах – носила одни и те же три зимы, меняла набойки. Не ездила в отпуск – последний раз была на море девять лет назад. Ходила к стоматологу в муниципальную поликлинику, потому что частный – шесть тысяч за один зуб. Копила на ремонт ванной и кухни. Плитка за раковиной треснула и отваливается, трубы гудят по ночам, кран течёт третий год – подставляю миску, меняю каждые четыре часа.
Восемьсот тысяч. Каждая – моя. Заработанная сметами, расчётами, вечерними переработками за полторы ставки.
А он просил половину. На то, что проиграл в телефоне на парковке торгового центра.
Я встала. Стул отъехал назад и стукнулся о плиту. На плите стояла сковородка – чистая, сухая. Я вымыла её утром и поставила сушиться. Утром, когда ещё не знала про миллион двести.
– Нет, – сказала я.
– Лар…
– Нет. Ни четыреста. Ни сто. Ни десять тысяч. Это мои деньги. Я копила их семь лет. Ты их проиграешь за две недели, как проиграл всё остальное.
– Я больше не буду играть! Я удалил все приложения, клянусь тебе!
– Ты клялся мне каждую неделю, что зарплату задержали. Три месяца клялся. Мне перестать верить в клятвы или подождать ещё разок?
Он встал. Руки у него тряслись – он держал кружку, и чай внутри дрожал мелкой рябью.
– Двадцать шесть лет, – сказал он. – Двадцать шесть лет, Лариса. И ты мне вот так?
– Двадцать шесть лет, – ответила я. – И ты мне врал в лицо. Каждый день. Целый год.
Тишина. За окном было темно. Фонари горели жёлтым, и свет лежал на мокром асфальте блестящими пятнами. Где-то на верхних этажах играла музыка – глухо, через перекрытия, как пульс чужой жизни. Барсик сидел в коридоре и смотрел на нас из-за дверного косяка – только жёлтые глаза и кончик хвоста.
– Собери вещи, – сказала я. – Самое необходимое. Остальное заберёшь потом.
Он смотрел на меня так, будто я сказала это на другом языке.
– Ты меня выгоняешь?
– Я прошу тебя уйти. Квартира моя, ты знаешь. Была моей до свадьбы, досталась от родителей, осталась моей. Я не меняю замки и не выставляю сумки за дверь. Но жить вместе мы больше не будем. По крайней мере – не сейчас.
– Лар, ну давай поговорим…
– Мы говорим. Уже час. Ты мне рассказал, что проиграл миллион двести в рулетку, врал мне год, заложил мой подарок и теперь хочешь мои деньги. Что ещё обсуждать?
Он стоял посреди кухни. Потом медленно снял обручальное кольцо – так, будто палец не отпускал – и положил на стол. Рядом с тарелкой пирогов.
– Забери кольцо, – сказала я. – Оно твоё.
Он покачал головой. Ушёл в комнату. Я слышала, как открывается шкаф, как шуршит пакет, как звякнул ремень. Через пятнадцать минут он стоял в прихожей с сумкой. Та самая сумка, с которой он ездил в командировки, когда ещё ездил.
– К маме поеду, – сказал он. Голос хриплый.
– Хорошо.
– Лар…
– Не надо. Не сейчас.
Дверь закрылась. Замок повернулся с тихим стуком. И в квартире наступила та тишина, которая бывает только когда уходит человек, проживший с тобой больше половины жизни. Не злая тишина. Не добрая. Просто – пустая.
Я стояла в прихожей. На вешалке осталась его куртка – зимняя, вторая. Не забрал. Или не вспомнил. Или подумал, что вернётся за ней. На полке – банка для мелочи. Пустая.
На кухне остывали пироги. Кольцо лежало на столе. Мамины часы тикали. Барсик вышел из коридора, подошёл к входной двери, понюхал порог и посмотрел на меня.
Правильно ли я сделала? Не знаю. Я знала одно: сорок семь тысяч, миллион двести, и семь лет моей жизни, пересчитанных в рубли на счёте, который он хотел забрать за один вечер.
Я села на табуретку в прихожей. На ту самую, на которой месяц назад читала чек из ломбарда. Барсик запрыгнул мне на колени. Мурлыкал. Тёплый.
Савелий позвонил на следующий день. Видимо, Марат рассказал ему – по-своему.
– Мам, это правда?
– Что именно?
– Что он набрал кредитов?
– Правда. Миллион двести.
Пауза. Длинная. Я слышала, как Савелий дышит – медленно, тяжело, как дышат мужчины, когда сдерживают злость.
– Мам, скажи – что нужно. Я рядом.
Ничего мне не нужно было. Только чтобы не трогали мои восемьсот тысяч. И мою тишину.
***
Прошло полгода.
Марат живёт у матери в Подольске. Ездит на работу оттуда – полтора часа в одну сторону, электричка и автобус. Машину продал – частично в счёт долга. Похудел на двенадцать кило, коллеги, говорят, не узнают. Ходит к психологу каждую неделю, уже четыре месяца. Удалил все приложения, заблокировал сайты, отдал телефон матери на ночь – как подросток. Закрыл один кредит из трёх. Осталось восемьсот с чем-то тысяч.
Звонит мне каждый день. Утром, ровно в семь пятнадцать – перед электричкой. Я не беру трубку. Иногда читаю его сообщения. «Лар, давай поговорим». «Лар, я изменился, ты можешь проверить». «Лар, я хожу к специалисту, мне помогает». И через день – «Просто скажи, что ты в порядке».
Я в порядке. Плитка в ванной всё ещё треснутая, кран всё ещё капает, и я всё ещё подставляю миску. Но я в порядке.
В субботу он приехал без звонка. Я открыла дверь – не знаю, почему. Может, потому что двадцать шесть лет не выбросишь в мусоропровод вместе с чеком из ломбарда. Может, потому что мне надо было увидеть его лицо, чтобы понять – всё ли я решила правильно.
Он сидел на кухне, на своём стуле у окна. Я заварила ему чай – в его кружке, она стояла в шкафу за моей. Руки у него похудели, запястья торчали из рукавов рубашки. Рубашка мятая – он не умел гладить, а мать плохо видит.
На правой руке – кольцо. То самое, которое он оставил на столе полгода назад. Значит, забрал. Или вернулся тихо, когда я была на работе.
– Лар, – сказал он. – Я не прошу вернуть всё как было. Я прошу дать мне шанс. Один. Последний.
Глаза у него были влажные. Он не плакал – просто глаза блестели, как бывает у людей, которые долго не спали или долго держались и устали держаться.
– Я хожу к психологу. Четыре месяца. Ни одной ставки с того дня. Ни одной. Я закрыл один кредит – сам, из зарплаты, каждый месяц по сорок тысяч. За остальные плачу. Мне тяжело, но я плачу. Я не прошу денег. Я прошу – пустить обратно.
На стене тикали мамины часы. Барсик спал на холодильнике, свернувшись клубком, подёргивал ухом во сне. За окном было лето – начало июля, долгий тёплый вечер. Во дворе кто-то поливал клумбу из шланга, и в открытую форточку тянуло мокрой землёй и нагретым асфальтом.
Я молчала. Смотрела на этого человека, с которым прожила двадцать шесть лет. На его похудевшие руки с кольцом. На мятую рубашку. На лицо – постаревшее за полгода так, как не старело за предыдущие пять лет. На пальцы, которые привычно крутили обручальное кольцо – но теперь медленнее, осторожнее, как будто боялись, что оно снимется само.
Он лечится. Похудел. Говорит, что изменился. Двадцать шесть лет вместе – это ведь не просто так? Или именно поэтому – нельзя прощать?