Объект вышел на балкон в одиннадцать ноль три, как по расписанию.
Римма Сергеевна вжалась спиной в куст сирени и опустила бинокль. Бинокль был внучкин, игрушечный, с одним рабочим стёклышком, но для рекогносцировки годился. На балконе третьего этажа стояла Валентина Фёдоровна в халате цвета вареной свёклы, поливала из ковшика герань и смотрела куда-то поверх двора, как смотрят люди, которым уже некуда спешить. Над ней, под самым козырьком, тускло поблёскивал чёрный глазок. Камера. Та самая.
– Записывай, – шепнула Римма в сторону куста. – Объект на воздухе. Глаз работает. Часовой пока не показывался.
Из куста высунулась Зоя Павловна, прижимая к груди сумочку обеими руками, будто та могла выпрыгнуть и сбежать.
– Риммочка, я карандаш уронила. И мне страшно. Тут собаку выгуливают, она на нас смотрит.
– Пусть смотрит. Собака не докладывает. Доносит у нас только один человек.
Этим человеком была Света. Невестка. Свету Римма про себя называла часовым, цербером и режимным объектом, в зависимости от настроения, а вслух только вздыхала. Полгода назад Валентину Фёдоровну, сломавшую все планы тем, что просто переехала жить поближе к сыну, окружили заботой такой плотной, что сквозь неё стало не пробиться даже воздуху. Прогулки по графику. Гости по записи. Телефон, на котором кнопки нажимала Света, потому что 'маме сложно'. И камера на балконе, чтобы видеть, всё ли в порядке, не упала ли, не ушла ли куда не надо.
А через двенадцать дней у мамы был юбилей. Семьдесят. И никто, кроме трёх старух в кустах, кажется, не собирался это отмечать.
– Они её совсем замуровали, – сказала Римма и щёлкнула перстнем. Перстень был мужнин, тяжёлый, печаткой, сидел на её пальце давно и крутился, когда она думала. – Как в музее. Не подходи, руками не трогать, экспонат старинный.
– Может, им виднее, – пролепетала Зоя. – Может, ей и правда нужен покой.
– Покой ей нужен на том свете, а пока она тут, ей нужен торт и нормальные люди за столом. – Римма выпрямилась во весь свой невеликий рост. – Объявляю. Операция 'Юбилей'. Цель: доставить имениннице праздник в условиях полной блокады. Штаб собираем у тебя, Зоя, у тебя чай вкуснее.
Зоя только пискнула. Спорить с Риммой было всё равно что спорить с поездом.
***
Штаб развернули на следующий день, на Зоиной кухне, под клеёнкой в подсолнухах. Третьим членом штаба явилась Люся, самая молодая из них, шестидесяти шести лет, в очках ядовито-розового цвета и с телефоном, который она держала так, как другие держат внука: бережно и постоянно.
– Девочки, я всё узнала, – объявила Люся, тыча пальцем в экран. – Распознавание лиц, видеоняня, передаёт сигнал на телефон. То есть Света в любую секунду видит, кто к маме зашёл. Я в серебряном университете про это лекцию слушала.
– Говори по-русски, – попросила Римма.
– По-русски: к Вале не подойти. Глаз на балконе, глаз, наверное, и в коридоре. Света сидит на работе и смотрит в нас, как Бог.
Зоя перекрестилась на подсолнухи.
Римма расстелила на клеёнке листок в клеточку, на котором уже был нарисован план подъезда, кривой, но с душой. Тыкая в него карандашом, она изложила диспозицию. Парадная дверь отпадает: домофон, а ключа от него у них нет. Окна высоко. Балкон под глазом. Остаётся хитрость.
– Зайдём легендой, – сказала Римма. – Нам нужен повод, по которому в квартиру пускают чужого. Кто к нам ходит без записи? Доставка.
Люся просияла и забегала пальцами по экрану.
– Заказываю букет. Роз побольше. С доставкой на адрес. Курьер звонит в домофон, ему открывают, я под видом курьера поднимаюсь и...
– Ты под видом курьера, – хмыкнула Римма, оглядывая Люсю в розовых очках и кофте с люрексом. – Тебя за версту видно, что ты не курьер.
– Тогда Зоя.
– Я?! – Зоя уронила чашку, чашка чудом устояла. – Я не дойду. У меня ноги.
В итоге курьером назначили всё-таки Зою, потому что у Люси был нужен телефон для координации, а Римма брала на себя командование с земли. План был прост, как три копейки. Букет приедет, Зоя в нём спрячет открытку с одним словом: 'держись'. Это разведка боем. Посмотрим, как сработает доставка, и заодно дадим имениннице понять, что её не бросили.
Что может пойти не так с букетом, никто всерьёз не подумал.
***
Не так пошло всё.
Зоя в чужой синей куртке, взятой у соседа-внука, с огромным букетом наперевес, дрожала у подъезда так, что осыпались лепестки. Домофон она нажала с третьей попытки. Ответил не тот голос.
– Доставка? – сухо переспросила Света. – Маме? Кто заказывал?
– Эээ... аноним, – выдавила Зоя в трубочку. – Сюрприз.
Повисла пауза, в которой Зоя успела состариться ещё на год.
– Спасибо, оставьте у подъезда, я заберу. Маме нельзя открывать чужим. И волноваться ей вредно.
Щёлкнул отбой. Зоя стояла с целым ворохом роз и открыткой 'держись', и держаться приходилось ей самой, потому что ноги подкашивались. Через минуту из подъезда вышла Света, молодая, собранная, в строгом пальто, забрала букет двумя пальцами, как забирают что-то не вполне приличное, скользнула взглядом по 'курьеру в куртке не по размеру' и ушла обратно. Открытку она вытащила и, не читая, сунула в карман.
Из кустов донёсся сдавленный стон командования.
А наверху, на балконе, Валентина Фёдоровна как раз вышла поправить герань. И, поправляя, сняла с верёвки кухонное полотенце в горошек и аккуратно повесила его на гвоздь у самого козырька. Прямо перед чёрным глазком. 'Запылился весь, бессовестный', сказала она вслух в пустоту двора и ушла.
Глаз ослеп ровно на те две минуты, что Зоя ковыляла прочь от подъезда. Римма этого не заметила. Римма в этот момент колотила кулаком по колену и шептала непечатное про режимные объекты.
***
Штаб понёс первые потери в боевом духе.
– Я же говорила, – Зоя пила уже четвёртый чай, отогревалась. – Нас не пустят. Она железная, эта Света. И права, наверное. Мы старые дуры, лезем, куда не просят.
– Кто тут старая дура? – Римма так грохнула чашкой, что подсолнухи на клеёнке вздрогнули. – Зоя. Нас списали. Понимаешь? Со счетов. Мол, отжили своё, сидите тихо, не отсвечивайте. И Вальку списали. И теперь смотрят на неё, как на сервиз, который жалко выбросить и страшно достать. Я с этим не согласная.
Люся отложила телефон. Это у неё было знаком высшей серьёзности.
– Рим. А может, по-человечески? Подойти к Свете, к Олегу, сказать: ребят, у мамы юбилей, давайте все вместе.
– Пробовала. – Римма отвернулась к окну. – Звонила Олегу. Он мне: 'тётя Рима, спасибо за заботу, но маме шумные компании ни к чему, она быстро устаёт, мы сами тихонько посидим'. Тихонько. Семьдесят лет человеку, а ему тихонько. И главное, не поспоришь же, он любя. Они оба любя. От этой любви хоть в петлю.
Замолчали. За окном капало с карниза, ровно, как метроном.
– Есть один канал, – сказала вдруг Римма тихо. – Я заметила. Валька каждое утро кроссворд решает, на подоконнике на кухне. Газету потом Олег выносит. Подоконник этот глазок не берёт, я проверила, угол не тот. Если мы как-нибудь подсунем ей газету со своим кроссвордом... она же поймёт. Она умная была. Ну, то есть, она умная.
– И как мы подсунем?
– Через внуков. Они в школу мимо нашего дома ходят. Перехватим.
План был тонкий, на грани фантастики. Но в нём была надежда, а надежда штабу требовалась срочно.
***
Перехватить внуков оказалось делом нехитрым: старший, Тёмка, обожал Люсины конфеты с ликёрной начинкой, которые ему дома не давали, и за горсть таких конфет согласился бы пронести в дом хоть слона. Ему вручили свёрнутую газету и наказ: 'положи бабе Вале на кухонный подоконник, к её кроссвордам, и молчи как партизан'.
В газете Римма обвела ручкой один пустой кроссворд и вписала по вертикали, в первый столбец, корявыми буквами: 'ВАЛЯ МЫ ТУТ ЛЮБИМ ЖДЁМ ПРАЗДНИК'. По-шпионски не вышло, вышло как открытка, но Римма решила, что сойдёт.
Газету подбросили в понедельник. Во вторник Тёмка, получив вторую порцию конфет, доложил: бабушка газету видела, читала долго, потом сложила и убрала за батарею. А на подоконник положила свою.
Свою газету Тёмка тоже принёс.
Три старухи склонились над ней, как над секретным донесением. Кроссворд был решён. Весь, целиком, ровным почерком, синей шариковой ручкой, без единой помарки, будто и не кроссворд это вовсе, а пропись отличницы. Все слова на месте. Кроме одного. Восемь по горизонтали, 'место сбора, пять букв', осталось пустым. А на полях, мелко, той же синей ручкой было приписано: 'В четверг невестка едет на оптовку за городом, я её сама туда отправлю. С двух до пяти. Ключ под ковриком не ищите, нет его там. Действуйте, разведка'.
В штабе стало тихо.
– Она... – Зоя прижала сумочку к груди. – Она нам отвечает?
– Она нам приказывает, – поправила Римма, и что-то странное мелькнуло у неё в лице, гордость пополам с недоумением. – 'Действуйте, разведка'. Слыхали? Старая гвардия. Я же говорила, что она ого-го.
– А почему 'я её сама туда отправлю'? – нахмурилась Люся. – Это как? Она же там под надзором.
– Значит, нашла способ. – Римма щёлкнула перстнем. – Не наше дело. Дело наше – в четверг к двум быть готовыми. Объект сам открыл коридор. Закрепляемся.
Никто не задумался, отчего это решённый до последней клетки кроссворд оставил пустым как раз 'место сбора'. И отчего синяя ручка, которой написана записка, ни разу не дрогнула на руке у женщины, которой 'сложно нажимать кнопки телефона'.
***
До четверга оставалось ещё одно испытание, которое Римма назвала 'инспекция', а Зоя про себя – позором.
Идея была Люсина. Раз доставку перехватывают, надо войти под видом тех, кому открывают всегда: проверка. Счётчики, газ, что-нибудь официальное. Люся за вечер изготовила на цветном принтере три бейджа с гербом, найденным в интернете, и удостоверение 'комиссии по обследованию жилого фонда'. Герб был немного похож на герб, а немного на этикетку от консервов, но издали внушал.
Инспектором назначили Зою. Потому что у Зои было самое честное в мире лицо, а честное лицо в таком деле дороже любого бейджа.
В среду в два часа дня в дверь квартиры на третьем этаже позвонили. Открыл Олег, сын, в домашних штанах, удивлённый.
– Комиссия по обследованию жилого фонда, – сказала Зоя голосом, который должен был быть строгим, а был как у первоклассницы у доски. – Нам надо... осмотреть... фонд.
– Какой фонд? – Олег захлопал глазами. – У нас всё в порядке.
– Жилой. – Зоя сверилась с бумажкой. – Плановое. Обследование. Жильцов. Особенно... пожилых. На предмет их... самочувствия и наличия праздников.
Сзади из глубины квартиры донёсся весёлый старушечий голос:
– Олежа, кто там? Из праздников? Так пусти, у нас как раз ни одного!
Олег обернулся на голос, и в эту секунду всё могло выгореть. Зоя уже занесла ногу через порог. Но тут на лестнице снизу простучали быстрые каблуки.
– Это что такое? – Света поднималась, держа в руках сумки с оптовки, лицо белое от злости. Оптовка, на которую её 'отправят в четверг', была, выходит, и сегодня, и Олег ей зачем-то позвонил, что пришла какая-то комиссия. – Какая комиссия? Покажите документы. Настоящие. Женщина, я вас где-то видела. Вы в прошлый вторник букет приносили!
Зоя побелела, бейдж с самодельным гербом приклеился к вспотевшему пальцу.
– Я... я по другому фонду...
– Вон, – тихо и страшно сказала Света. – Пожалуйста. Я не знаю, кто вас прислал и зачем вы ходите вокруг моей семьи, но если ещё раз увижу, вызову кого следует. Маме нельзя нервничать. Вам этого не понять, вы её первый раз видите.
Дверь закрылась. Зоя сползла по стеночке на ступеньку и заплакала, по-настоящему, мелко вздрагивая плечами. Внизу её ждали двое подельников, и им нечем было её утешить, потому что операция 'Юбилей' только что с грохотом провалилась во второй раз, и теперь часовой был поднят по тревоге.
***
Вечером в штабе не пили чай. Просто сидели.
– Всё, – сказала Зоя. Глаза у неё опухли. – Я больше не могу. Вы видели, как она на меня? 'Вы её первый раз видите'. Риммочка, мы Вальку сорок лет знаем. Сорок! А для них мы три посторонние бабки, которые лезут и пугают немощную мать.
– Она не немощная, – сказала Римма, но как-то без обычного грома.
– Для них немощная. Старая, беспомощная, за ней глаз да глаз. И мы такие же для них. Старые, беспомощные, лезем не в своё. Может, они и правы, Рим? Может, нам и правда пора... тихонько?
Слово 'тихонько' повисло в кухне, и было в нём что-то такое, отчего даже Люся отложила телефон и сняла розовые очки. Без очков лицо у неё было совсем другое, незащищённое.
Римма крутила перстень. Долго. Метроном за окном капал.
– Мне его муж подарил, – сказала она вдруг, ни к селу ни к городу, разглядывая печатку. – Перстень. Свой, мужской, велел носить, чтоб не забывала, что я не одна. Его четыре года как нет. И знаете, что страшнее всего, девочки? Не то, что его нет. А то, что меня теперь никому не надо. Сын в другом городе, звонит по воскресеньям, пять минут, 'мам, всё нормально, не болей'. И всё. Я просыпаюсь и весь день думаю: зачем. Куда вставать. Кому я сегодня нужна. – Она подняла глаза. – А тут Валька. И операция эта дурацкая. И я первый раз за четыре года утром просыпаюсь с одной мыслью: надо. Меня где-то ждут. Я кому-то нужна. Понимаете?
Зоя перестала всхлипывать.
– Я не Вальку спасаю, – тихо закончила Римма. – Я нас спасаю. Чтоб мы себе доказали. Что мы ещё не сервиз на полке. Что мы ого-го. Сдадимся сейчас, и всё. Полка.
За окном перестало капать.
– С двух до пяти в четверг, – сказала Люся, надевая очки обратно. – Записка же была. Она нас ждёт. Стыдно не прийти, когда тебя старая гвардия ждёт.
Зоя высморкалась в платочек, расправила плечи, насколько они расправлялись.
– А торт, – сказала она дрожащим, но уже другим голосом. – Торт-то я испеку. Наполеон. Как Валька любит. К пяти управимся.
***
Четверг. Тринадцать пятьдесят.
Произошло то, чего штаб не планировал, но на что втайне надеялся. В половине второго Света позвонила Олегу и сказала, что мама с утра трижды напомнила: на оптовке за городом по четвергам скидка на крупы, и масло там дешевле, и вообще, 'съезди, Светочка, я подремлю, ничего со мной не сделается, дверь захлопну'. Олег маме верил. Олег уехал отвезти Свету, потому что на электричке ей тяжело с сумками. Внуки были в школе.
Квартира на три часа осталась без часовых. Только глаз на балконе и старушка в халате цвета вареной свёклы.
Ровно в четырнадцать ноль-ноль Валентина Фёдоровна вышла на балкон. Сняла с верёвки полотенце в горошек. И повесила его на гвоздь, прямо перед чёрным глазком.
– Совсем запылился, бессовестный, – сказала она двору. – Ничего не видать.
А внизу, у подъезда, Люся как раз нажимала домофон, и ей открыла соседка с первого этажа, которую полчаса назад угостили теми самыми ликёрными конфетами. Трое заговорщиков, нагруженные тортом, свёрнутыми гирляндами и пакетом с самоваром, вошли в подъезд непойманными.
Дверь квартиры была не заперта.
***
Они влетели внутрь, и Валентина Фёдоровна стояла в прихожей, маленькая, кругленькая, и смотрела на них, и улыбалась так, что у Зои сразу промокли глаза.
– Явились, – сказала Валя. – Разведка. Я уж думала, заплутали.
– Валька! – Римма обняла её первой, крепко, и тут же отстранилась, командуя. – Так, времени в обрез. Зоя, торт на стол. Люся, гирлянда. Я самовар. Валентина, ты сиди, ты именинница, тебе нельзя.
– Это мне-то нельзя? – Валя усмехнулась чему-то своему, но послушно села на табурет в углу кухни, сложив руки на коленях, как послушная девочка. Из этого угла прекрасно просматривалась входная дверь. Будто специально села так, чтоб видеть, кто войдёт.
Закипела работа. Гирлянда из бумажных флажков легла поперёк кухни. Самовар, настоящий, угольный, Люсин, заворчал на подоконнике, на том самом, что не брал глазок. Наполеон занял почётное место в центре стола, и Зоя дрожащей рукой втыкала в него свечки, большие, по одной за каждый прожитый десяток. Римма расставляла чашки, командуя, и впервые за полгода, а может, и за многие годы, лицо у неё было совершенно счастливое.
– За это и воюем, – приговаривала она, расставляя чашки. – Чтоб человек в свой юбилей не один на один с камерой сидел. Валька, ты погляди, какая красота. Мы тебя вытащили. Мы, понимаешь, три старые перечницы, которых уже на свалку записали, взяли и провели операцию. Под носом у режима. Знай наших.
– Знаю, знаю, – мягко сказала Валя из своего угла. – Молодцы вы у меня.
И в эту самую секунду, когда самовар запел, а Зоя зажгла последнюю свечку, в замке повернулся ключ.
***
Света вошла первой. За ней, на полшага, растерянный Олег.
Она остановилась на пороге кухни и обвела глазами всё разом: гирлянду, чужой самовар, чужих старух, торт с горящими свечами и свою свекровь, сидящую в углу с видом заговорщицы. Сумки с оптовки она так и держала в руках. Костяшки пальцев побелели.
– Я так и знала, – сказала Света очень тихо, и от этой тишины Зоя выронила спички. – Я чувствовала. Весь день как на иголках. Развернулась с полдороги. – Она шагнула в кухню. – Что. Вы. Делаете. В моём доме. С моей мамой. Я же просила. Я же по-человечески просила вас не приходить.
– Светочка, – начала было Римма, поднимаясь, и весь её генеральский запал вдруг куда-то делся, осталась маленькая женщина у чужого стола, пойманная с поличным. – Мы только юбилей...
– Юбилей? – Голос у Светы дрогнул и сорвался. – Ей семьдесят лет! Вы понимаете, что это значит? Понимаете, как мне страшно каждый божий день? Я ухожу на работу и не знаю, в каком состоянии вернусь домой. Я камеру повесила, чтоб хоть видеть, что она дышит! А вы тут с самоваром, с гирляндами, цирк устроили, разволнуете, а отвечать кто будет? Вы уйдёте, а если ей плохо станет? – Она почти кричала, и в крике этом не было злости, был один страх, голый, детский. – Я мать один раз уже... я уже один раз не успела. Своей мамы. Её не стало, когда мне было двадцать, в один день, я даже доехать не успела. Я больше так не могу. Не могу. Уйдите все. Пожалуйста.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как оплывают свечи.
И тогда поднялась Валентина Фёдоровна.
***
Она поднялась с табурета легко, без кряхтенья, без того долгого вставания, каким встают немощные старики, и Римма вдруг с удивлением подумала, что ни разу за все эти годы не видела, чтоб Валя за что-нибудь хваталась, вставая. Валя подошла к Свете и взяла её, кричащую, дрожащую, за обе руки, отчего сумки с оптовки наконец опустились на пол.
– Сядь, Светочка, – сказала она. Не попросила. Сказала так, что Света села. – И ты, Олежа, сядь. И вы, гвардия, садитесь. Я речь скажу. Имею право, юбилярша всё-таки.
Все сели. Валя осталась стоять посреди кухни, маленькая, в халате цвета вареной свёклы, и не было в ней сейчас ничего от той старушки с балкона.
– Светочка, – начала она. – Никто меня не разволнует. Потому что я всё это сама придумала.
Тишина сделалась звенящей.
Валя прошла к батарее, нагнулась без всякого труда и вытащила из-за неё толстую пачку газет, сложенных кроссвордами наружу. Положила на стол перед остолбеневшими подругами.
– Это что? – прошептала Римма.
– Это переписка, разведка. Все двенадцать дней. – Валя разворачивала газету за газетой. На полях каждой синела ровная шариковая строчка. – 'В четверг невестка на оптовке'. Это я писала. 'Ключ под ковриком не ищите'. Тоже я. А кто, по-вашему, Свету сегодня на оптовку гонял? Кто три раза за утро про скидку на крупу напел? – Она повернулась к невестке. – Прости, Светочка. Никакой скидки там сегодня нет. Я тебя нарочно из дома выставила. И полотенце на камеру я вешала, не пылилось оно ни капельки. Я ровно те две минуты глаз вашему завязывала, что моим дурёхам надо было прошмыгнуть.
Олег открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Мам... ты... ты всё знала?
– С первого дня, сынок. С того букета. Я в окно видела, как Зоя в куртке не по росту от подъезда ковыляет и плачет. И как Римма в кустах кулаком себя по коленке бьёт. – Валя усмехнулась, и в усмешке этой блеснули разом и слёзы, и долгие годы дружбы. – Думаете, я не узнала своих? Я их, оглашенных, с закрытыми глазами узнаю.
Римма сидела с открытым ртом. Командир без армии.
– Так ты... ты нами командовала? – выговорила она наконец. – Это ты нас вела? А я думала, это я тебя спасаю.
– А я думала, это я тебя, – тихо сказала Валя и села наконец рядом, на табурет, по-простому. – Рим. Я ж вижу. Полгода вижу. Как ты сдала с тех пор, как мужа не стало. Как Зойка из дому неделями не выходит, ей и позвонить-то некому. Как Люська наша в свой телефон от одиночества прячется. Вас, девки, уже на свалку снесли, а вы и поверили. Списали себя сами. – Она накрыла Риммину руку с перстнем своей. – Вот я и подумала: дай-ка дам им операцию. Настоящую. Чтоб было ради чего по утрам вставать. Чтоб почувствовали, что ещё ого-го. Не себе я юбилей готовила. Вам.
Из кармана халата Валя достала ключ. Самый обыкновенный, на потёртой бечёвке.
– А это запасной, который я полгода как 'потеряла', – сказала она и положила ключ на стол перед Светой. – Не теряла я его, Светочка. Просто не хотела, чтоб ты знала, что я могу выйти, когда захочу. А то ты б и его отняла, от страха своего.
***
Света смотрела на ключ и не могла произнести ни слова. Потом по её собранному, белому от напряжения лицу что-то прошло, какая-то трещина, и она вдруг уронила голову свекрови на плечо, как девочка, и заплакала, уже не от злости.
– Я просто боюсь вас потерять, – выговорила она в халат цвета вареной свёклы. – Я свою маму не успела. Я думала, если рядом, если под присмотром, если камера... я думала, так я вас удержу.
– Глупенькая. – Валя гладила её по голове большой тёплой ладонью. – Никого нельзя удержать под стеклом. Под стеклом не живут, под стеклом стоят. Как сервиз. А я ещё не на полку собралась. Я ещё, может, на твою серебряную свадьбу плясать пойду. – Она приподняла Светино лицо за подбородок. – Хочешь меня сберечь, Светочка? Не запирай. Приходи. Вот так вот, как сейчас, всей оравой, с тортом, с самоваром, с гвалтом. Я от тишины твоей чахну, а не от шума. От графиков твоих, прости господи, а не от подруг.
Олег, большой, неуклюжий, подошёл и обнял их обеих, мать и жену, разом, неловко, по-медвежьи.
А Римма Сергеевна сидела, крутила на пальце мужнин перстень и тихо, неудержимо смеялась, и слёзы текли у неё по щекам, и она их не вытирала.
– Нет, вы поглядите на неё, – повторяла она, мотая головой. – Почти две недели мы её, немощную, из плена тащим. Героев из себя строим. А она нас, оказывается, за ниточки. Главнокомандующий. Засекреченный. Валька! Да тебе б не кроссворды решать, тебе б фронтами командовать!
– Так я и командую, – сказала Валя, и подмигнула ей через стол, остро, молодо, совсем не по-старушечьи. – Чашки-то разливай, генерал. Самовар стынет.
***
Свечи задули все вместе, на счёт три, и Тёмка с младшей сестрёнкой, вернувшиеся из школы аккурат к торту, кричали громче всех.
Наполеон у Зои удался. Чай разлили по чашкам, и в тесной кухне под бумажной гирляндой сидели семеро: трое тех, кого записали на полку, двое тех, кто их туда записывал, и двое маленьких, которым на полки было ещё рано. Камера на балконе всё так же глядела во двор сквозь горошковое полотенце и ничего не видела, и хорошо, что не видела, потому что такое не для камеры.
– А полотенце-то сними, мам, – спохватился Олег. – Неудобно перед двором, висит весь день.
– Пускай висит, – сказала Валя, отрезая Свете самый большой кусок. – Пускай отдохнёт глаз. Належится ещё, насмотрится. А пока пускай в доме будет то, чего ему знать не положено.
Она поймала взгляд Риммы поверх чашек и чуть заметно кивнула. Командир командиру.
– На следующий год, – объявила Римма, отхлёбывая чай и обводя стол повеселевшими глазами, – операция 'Юбилей-два'. Зоин юбилей. Семьдесят два. И тут уж, девки, я вам обещаю, никаких полотенец не понадобится. Будем праздновать в открытую, при свете дня, и кто скажет, что нам пора тихонько, тому я лично объясню, кто тут на полку, а кто ещё ого-го.
Объект сидел во главе стола в одиннадцать минут пятого, пил чай с наполеоном и смеялся в окружении личного состава.
Так, как и было задумано с самого начала.