— Ты, бабка Агафья, своё уже отжила. Дом твой развалюха, под снос пойдёт. А тебе мы в районе комнатёнку выхлопочем. Согласная?
Никодим Петрович сидел напротив меня за столом, развалившись, будто хозяин, и улыбался. Улыбка у него такая — губами растягивает, а глаза холодные, ничего в них живого. Я этого человека двадцать лет наблюдаю и за двадцать лет ни разу тепла в его лице не углядела.
— Не согласная, — сказала я и налила себе чаю.
Руки у меня, конечно, дрожали. Восемьдесят первый год пошёл, какие уж тут руки. Но голос не дрогнул, и это его, видать, удивило.
— Чего ж тебе тут, в глуши, сидеть? — он подался вперёд. — Одна как перст. Случись что — и помочь некому.
— А ты, Петрович, не за моё здоровье печёшься. Тебе земля моя нужна.
Он осёкся. Самую малость, на секунду, но я заметила. Глаз у меня хоть и старый, а цепкий. Земля под моим домом и впрямь лакомая — на краю села, у самой реки. Кто-то из городских уже приценивался под турбазу. А я, бабка вредная, поперёк дороги встала.
— Думай, Агафья Тихоновна, — он поднялся, скрипнул табуретом. — Неделю тебе даю. А там уж не обессудь.
Ушёл, дверью хлопнул так, что иконы на полке качнулись. А я сидела и думала: вот ведь как жизнь повернулась. Тот самый мальчишка, которого я когда-то жалела, нынче меня из дому гонит. Хотя нет. Не мальчишка он был тогда. Волчонок.
Я ведь его, Никодима, с молодых лет помню. И жену его первую помню — Катерину. Светлая была девочка, тоненькая, как тростинка над водой. Вот про неё-то я вам и расскажу, чтобы вы поняли, что за птица этот наш Петрович.
Приехал он к нам в село лет тридцать с лишним назад. Не сам по себе — за невестой приехал, свататься. Катерина из соседней деревни была, а к нам захаживала к тётке. Тут они и встретились. Парень видный, чего уж там. Высокий, чернобровый, говорил складно. Девки на него заглядывались, а он Катерину выбрал.
И семья её ему сразу глянулась. У Катерины родители крепкие были, с достатком. Дом полная чаша. А у Никодима — ни кола ни двора. Мать его, когда он малой был, с другим уехала, сына на бабку оставила. Бабка вырастила, конечно, не бросила, но любви особой меж ними не водилось. Так что Никодим в чужую семью влез охотно, как нитка в иголку.
Отца Катерининого он быстро к рукам прибрал. Тот, Тихон, мужик был простой, душевный, любил посидеть, поговорить за рюмочкой. И Никодим эту слабость сразу подметил. Привёз тестю будущему гостинец — самогон, да закуски, да и сам подсел, разговор завёл. Тихон растаял.
— Вот, — говорит, — зять так зять! Наш человек, деревенский. А то моя старуха городского ему сватала. На что мне городской?
Тёща, та сразу Никодима раскусила. Чуяла бабьим сердцем неладное. Кричала, ругалась, дочку отговаривала. А Тихон — наоборот, назло жене на свадьбу согласие дал. У них так заведено было: жена в одну сторону, муж в другую, лишь бы поперёк. Сколько лет в раздоре прожили, а развестись духу не хватало.
Вот и просватали Катерину. Молодым дом купили, тут же, в нашем селе — у нас и ферма большая, и завод молочный, работа для обоих нашлась. Свадьбу сыграли весёлую, на всю округу.
Я тогда Катерину и приметила. Соседями мы стали, через забор. Она ко мне забегала то за солью, то за дрожжами, а то и просто посидеть. Тихая, ласковая, всё улыбалась. И в муже души не чаяла.
— Тёть Агафья, — говорила, — повезло мне с Колей. Заботливый он, на руках носит.
А я смотрела на этого Колю и молчала. Потому как видела то, чего она в любовном своём тумане не разглядела. Глаза у него были пустые. Смотрит на тебя, улыбается, а внутри — мерзлота. Расчёт один, выгода. Я таких людей за свою долгую жизнь повидала и научилась распознавать с первого взгляда.
Был у Катерины друг ещё, с детства, Алёшка. Хороший парнишка, честный. Он ей тоже шепнул как-то: не ходи, мол, за Никодима, недобрый он. Да куда там. Влюблённая девка глуха и слепа. Только рассмеялась.
Первое время муж от Катерины наследника требовал. Сына ему подавай, продолжение рода. А она не спешила — поработать хотела, обжиться, копейку в дом принести. Только-только на завод устроилась, какой тут декрет.
— Тебе, — говорит он ей, — работа дороже мужа?
И обижался, и дулся. А потом вдруг — как отрезало. Замолчал про детей, ни словечка. Катерина и обрадовалась даже: видать, понял, не торопит больше. А мне отчего-то тревожно стало. Уж больно резко он переменился. Человек так просто желания свои не бросает, особенно такой, как Никодим. Тут что-то другое было.
Оказалось — другое.
В тот день Катерина со смены раньше времени пошла. Захворала прямо в цеху, побелела вся, чуть в обморок не свалилась. Старший её и отпустил: иди, мол, домой, отлежись. Она и побрела. Я как раз у калитки стояла, видела её — идёт, за плетень держится, лицо зелёное.
— Кать, — окликнула, — да на тебе лица нет! Помочь?
— Ничего, тёть Агафья, — отмахнулась, — дойду. Прилягу дома.
И пошла. А я гляжу — нехорошо мне на душе. Потому как с утра ещё видала, как к их дому шла дочка председателя нашего, Светлана. Молодая, наглая, юбка короткая. Я ещё подумала: чего это она к Никодиму повадилась? Но смолчала. Не моё дело, думаю.
А оказалось — моё. Всё наше, бабкино, дело — чужую беду наперёд видеть.
Зашла Катерина в избу и обомлела. В сенях, рядом с сапожищами мужа, стоят чужие сапожки женские, на каблучке. Сердце у неё ёкнуло, но она, светлая душа, и тут оправдание ищет: может, родня приехала? А из горницы голоса.
— Долго мы ещё прятаться будем? — голос женский, капризный.
— Не бойся, Светка, — это уж Никодим. — Сказал, что с тобой буду — значит, буду.
— А жене как объяснишь? Она ж у тебя святая.
— Так и скажу. Не люблю, мол, больше. Судьбу свою встретил.
Катерина стоит за дверью, и будто её водой ледяной окатили. Хворь как ветром сдуло. А вместо хвори — обида такая в груди, что дышать нечем. Вот тебе и носил на руках. Вот тебе и заботливый.
Толкнула она дверь. А там — эти двое, голубки. Светлана кофту натягивает, Никодим в штанах путается.
— Катя, я объясню, — забормотал. — Ты не так поняла...
— Всё я поняла, — говорит. — Чище некуда.
И выставила обоих за порог. Светлана фыркнула, каблуками простучала, а Никодим ещё что-то лепетал, да Катерина уже не слушала.
Назавтра она ко мне пришла. Села за стол, руки на коленях сложила и молчит. Я ей чаю налила, не пытаю. Захочет — сама скажет.
— Тёть Агафья, — наконец говорит, — а ведь Алёшка-то прав был. И вы знали, да?
Я кивнула. Что тут скажешь.
— Чего ж не сказали?
— А ты б послушала? — спрашиваю.
Она помолчала. Потом усмехнулась горько.
— Не послушала бы.
Так оно и бывает. Молодость своим умом жить хочет, чужого не принимает. И правильно, наверно. Только больно потом.
Подала Катерина на развод. Не плакала, не выла, как другие бабы. Тихо всё сделала, по-своему. А через пару недель выяснилось: понесла она. От Никодима. Беременная оказалась — оттого и в цеху худо стало.
Я думала, теперь-то она передумает. Дитё всё ж таки, отец нужен. Но Катерина головой покачала.
— Нет, — говорит, — такого отца моему ребёнку не надо. Сама подниму.
И ведь подняла бы. Характер у неё был — снаружи мягкий, а внутри кремень. Собрала чемодан да и уехала в город, к бабушке своей. Той самой, что когда-то городского зятя сватала. Уж не знаю, как они там встретились, помирились ли. Только с тех пор Катерину в нашем селе никто и не видел.
Родила, нет — про то мне неведомо. Сплетен, конечно, ходило много. Кто говорил — мальчик у неё, кто — двойня. А кто и вовсе болтал, будто потеряла она дитё с горя. Брехня всё это, я думаю. Такие, как Катерина, не ломаются. Согнутся, а не сломаются.
А Никодим? Никодим времени даром не терял. Развёлся — и тут же к председателю свататься. К отцу той самой Светланы. Опять самогончик, опять лесть, опять в душу влез. Женился на Светлане, и пошли дела его в гору.
Тесть-то председателем был, власть в руках держал. Никодим при нём пристроился ладно. Сперва в помощниках ходил, потом, когда старик на покой засобирался, — глядь, а Никодим уж в его кресло метит. И ведь влез. Каким манером — одному богу известно. Где подмазал, где подольстил, где нужное слово в нужное ухо шепнул. Так и стал он у нас главой. Никодимом Петровичем. Солидно.
А как тесть помер, Петрович и Светлану со двора согнал. Не нужна стала. Детей с ней прижил, да и тех бросил. Нашёл себе новую, помоложе, из города. Вот такой он, наш Петрович. Где выгода — там и любовь его. А где выгоды нет — там пустое место.
И вот теперь этот самый человек ко мне в дом пришёл и говорит: освобождай, бабка, площадь.
Ушёл он тогда, дверью хлопнул, а я неделю эту думала. Крепко думала. Дом-то мне муж покойный строил, своими руками. Каждое брёвнышко тут моё, родное. Тут я век прожила, тут детей растила. И что ж теперь — за-ради петровичевой корысти всё бросить да в район, в каморку?
Не бывать тому.
Стала я вспоминать — а нет ли на Петровича управы? И вспомнила. Есть. Земля-то моя, у реки которая, под особой бумагой. Ещё муж мой, царствие ему, выправил когда-то документ, что участок этот — заповедный, что строить на нём ничего нельзя, водоохранная зона. Мы с ним берёзки там сажали, родник чистили. Документ тот я в сундуке держала, вместе с прочими бумагами. Полезла — нашла. Пожелтел весь, а печать целёхонька.
Вот оно, думаю. Вот моя защита.
Только одной бумаги мало. Надо, чтобы люди про неё узнали. А Петрович — он хитрый, он бумагу-то и потерять может, если в руки попадёт. Думала я, думала, и надумала.
Был у нас в селе паренёк один, Сергей, журналистом в районной газете работал. Хороший паренёк, дотошный. Я его с детства знала — он у меня в огороде малину воровал, шкет такой. Послала я за ним внучку соседскую.
Пришёл Сергей. Я ему всё и выложила. Про землю, про бумагу, про турбазу, что городские затеяли, и про то, как Петрович меня выживает. Он слушал, в блокнотик записывал, и глаза у него разгорались.
— Агафья Тихоновна, — говорит, — да это ж готовый материал! Чиновник у старушки землю отнимает, заповедную зону под застройку пускает! Бомба!
— Ты, Серёжа, главное — правду напиши, — говорю. — А уж дальше пускай люди судят.
Через неделю в районной газете статья вышла. С моей фотографией, с фотографией дома моего, с копией той самой бумаги. Сергей всё как есть расписал. И про заповедную землю, и про планы петровичевы. Имени, правда, прямо не назвал, но всякий в нашем районе понял, про кого речь.
Что тут началось!
Петрович примчался ко мне сам не свой. Влетел в избу без стука, лицом красный, аж трясётся.
— Ты что ж это удумала, старая? — кричит. — Опозорить меня вздумала? Да я тебя...
— А ты не грозись, Никодим, — говорю спокойно. — Грозиться-то нынче поздно. Народ уже всё знает. И про землю заповедную, и про то, какой ты заботник.
Он осёкся. Заходил по избе, как зверь по клетке. Видать, прикидывал, что теперь делать.
— Чего тебе надо? — спросил наконец, тихо уже.
— Мне? Ничего. Я в своём дому живу, никого не трогаю. Это тебе чего-то от меня надо было. Так вот — не выйдет. Земля заповедная, бумага есть, люди в курсе. Турбазу твою тут не построят.
Постоял он, помолчал. А потом вдруг сел на табурет и как-то весь обмяк. Будто воздух из него выпустили.
— Откуда ж ты, бабка, такая взялась? — говорит. — Всю жизнь мне поперёк.
— А я, Никодим, не поперёк, — отвечаю. — Я по правде. Это ты всё мимо правды ходишь, оттого и кажется, будто я тебе мешаю.
Он на меня посмотрел. И впервые за все годы я в его глазах увидела не мерзлоту, а что-то живое. Усталость, что ли. Или растерянность.
— Помнишь Катерину? — спросила я вдруг. Сама не знаю, зачем.
Он вздрогнул. Отвёл глаза.
— Помню, — буркнул.
— Хорошая была девочка. Любила тебя. А ты её — на дочку председателеву променял. Стоило оно того?
Он долго молчал. Так долго, что я уж думала — не ответит.
— Не знаю, — сказал тихо. — Тогда казалось — стоило. А теперь... — он махнул рукой. — Чего теперь.
Поднялся, к двери пошёл. У порога обернулся.
— Живи, Агафья. Не трону я твой дом. И землю не трону. Бог с ней.
И ушёл. Тихо ушёл, без грохота. Не так, как пришёл.
С тех пор Петрович меня и впрямь не беспокоил. То ли статья его напугала, то ли совесть, если она у него вообще была, проснулась. А может, просто понял, что со мной воевать — себе дороже. Турбазу ту городские в другом месте поставили, а земля моя у реки так и осталась — с берёзками, с родником, заповедная.
А недавно вот что было. Стук в калитку. Открываю — стоит женщина, лет сорока, незнакомая. А лицо вроде знакомое. Пригляделась — батюшки! Глаза-то Катеринины! Точь-в-точь.
— Вы бабка Агафья будете? — спрашивает.
— Я, дочка. А ты кто ж?
— А я Катеринина дочка. Наталья. Мама про вас рассказывала. Говорила, единственный, мол, человек в том селе, кто её жалел.
У меня аж в горле перехватило. Значит, родила Катерина. Доченьку родила. И вырастила. И про меня, старуху, помнила.
Завела я Наталью в избу, чаю налила. Сидим, говорим. Оказалось, Катерина в городе хорошо устроилась. С бабкой своей помирилась, та ей и помогла на первых порах. Выучилась Катерина, на хорошую работу пошла. Замуж потом вышла — за человека доброго, надёжного. Прожили в ладу да в согласии много лет.
— А где ж сама Катерина? — спрашиваю. — Чего не приехала?
Наталья глаза опустила.
— Нету больше мамы, — говорит. — Год как нету. Болела долго. А перед тем как уйти, наказала мне: съезди, дочка, в то село. Поклонись бабке Агафье, если жива. Скажи ей спасибо.
Заплакала я. Вот ведь как. Столько лет прошло, а Катерина меня помнила. И дочку прислала. А я-то думала — забыла она этот край, навсегда вычеркнула.
— Спасибо тебе, Наталья, — говорю. — Что приехала. Что не поленилась старуху уважить.
Посидела она у меня до вечера. Про мать рассказывала, про себя, про детишек своих. Хорошая женщина выросла. Светлая, в мать. И ведь не озлобилась, хоть и без отца росла. Катерина её правильно воспитала — не на обиде, а на доброте.
А под вечер она спросила:
— Тёть Агафья, а отец-то мой... живой ещё?
Я задумалась. Сказать ли? Решила — скажу. Правду надо говорить, какая б она ни была.
— Живой, — говорю. — Тут же, в селе. Главой работает. Никодимом Петровичем кличут.
Она помолчала.
— А какой он?
И вот тут я задумалась крепко. Какой? Расчётливый, холодный, корыстный — это всё правда. Но дочери-то её зачем такое слушать? Зачем ей в душу яд лить?
— Знаешь, дочка, — говорю, — отец твой человек непростой. Много в жизни напутал, многих обидел. И мать твою тоже. Но человек он живой. И, может, под старость кое-что и понял. Хочешь — повидайся с ним. А не хочешь — твоё право. Только зла в сердце не держи. Зло — оно тяжёлое, его всю жизнь на себе тащить.
Наталья кивнула. Подумала.
— Повидаюсь, — сказала. — Раз уж приехала. Гляну хоть, какой он. А там видно будет.
И на другой день пошла к Петровичу.
Уж не знаю, о чём они там говорили. Наталья мне потом не рассказывала, а я и не пытала. Только вернулась она от него тихая, задумчивая. Села за стол, помолчала.
— Ну как? — не утерпела я.
— Никак, — говорит. — Старый он совсем. Один живёт, третья жена тоже ушла. Сидит в большом доме, как сыч. Меня увидел — заплакал. Прощения просил.
— А ты?
— А что я. Простила. Не для него — для себя. Чтоб камень с души снять. Мама всегда говорила: прощать надо, иначе обида тебя саму изнутри съест.
Вот ведь, думаю. Мудрая была Катерина. И дочку мудрости научила.
Уехала Наталья на другой день. Обещала ещё приезжать, проведывать. И адрес оставила, и телефон записала. Теперь, говорит, тётя Агафья, вы мне как родная. Раз мама вас так ценила.
А я стою у калитки, смотрю, как машина её за поворот уходит, и думаю: вот ведь жизнь. Кружит, петляет, а всё одно — к правде выводит. Никодим всю жизнь за выгодой гонялся, всех обманывал, через людей переступал. А что нажил? Большой дом да одинокую старость. Сидит теперь один, и обнять некому.
А Катерина? Светлая душа, обиженная, преданная, в город уехавшая ни с чем. А прожила в любви, дочку добрую вырастила, и даже после смерти своей сумела старую обиду в прощение обратить.
Кто ж из них богаче-то оказался? То-то и оно.
Стою я, гляжу на свои берёзки у реки, и думаю: правильно я тогда дом отстояла. Не за брёвна держалась — за память. За то, чтобы было кому Катеринину дочку приветить, чаем напоить, доброе слово сказать. Дом — он ведь не стены. Дом — это где тебя помнят и где ты помнишь.
А Петрович пускай живёт. Бог ему судья. Я зла не держу. Стара уж я для зла. Да и не нужно оно мне. У меня вон берёзки шумят, родник журчит, и дочка Катеринина обещалась приехать. Чего ж ещё надо человеку под старость?
Ничего. Совсем ничего.