Когда говорят про мистический свет, обычно представляют что-то совсем безопасное. Свечу, нимб, лучик, который никому не вредит и ни на что не претендует. С рейнскими мистиками эта картинка не работает. Слово "свет" в их устах оказалось настолько взрывоопасным, что спустя год после смерти одного из них папа римский издал специальную булу, в которой перечислил двадцать восемь его утверждений и объявил часть из них откровенно еретическими, а часть подозрительными по звучанию. Семнадцать положений признали еретическими, одиннадцать определили как опасные и подозрительные на слух. И в самом центре этого списка стояло именно учение о свете. Давайте разберёмся, о ком вообще идёт речь, и почему слово, которое в любой другой проповеди звучало бы утешительно, здесь стало почти государственной угрозой.
Рейнские мистики - это группа доминиканских монахов и проповедников XIV века, работавших в городах по Рейну, в Кёльне, Страсбурге, Базеле. Главный среди них, Майстер Экхарт, родился около 1260 года и умер около 1328-го. Вокруг него выросли двое младших современников, тоже доминиканцы, Иоганн Таулер, родившийся около 1300 года в Страсбурге, и Генрих Сузо, родившийся около 1295 года. Таулер учился в том же страсбургском монастыре, где Экхарт проповедовал между 1313 и 1326 годами, и почти наверняка слышал его лично.
Эта компания не была кучкой одиночек, развлекающихся метафизикой ради метафизики. За их спинами стояло огромное и совершенно реальное социальное явление, женское религиозное движение бегинок, тысячи мирянок, которые жили общинами, молились, постились, но монахинями официально не были. Эти женщины не читали по-латыни. Им нужны были проповеди и тексты на немецком, и доминиканцы взяли на себя роль духовных наставников этого движения. Таулер проповедовал именно нунам и бегинкам в Базеле. То есть высочайшая метафизика рейнских мистиков с самого начала писалась не для университетской кафедры, а для живых женских общин, которым нужно было на родном языке объяснить, что происходит внутри человека, когда он молится.
Прежде чем идти дальше, нужно понимать одну вещь про атмосферу того времени. В 1310 году, всего за несколько лет до того, как Экхарт начал проповедовать в Страсбурге, в Париже на костре сожгли женщину по имени Маргарита Поретанская, автора книги "Зерцало простых душ". Её обвинили в учении о том, что душа способна настолько слиться с Богом, что перестаёт нуждаться в посредничестве церкви, и она отказалась отречься от книги, за что её казнили как упорствующую еретичку прямо на площади Грев. Через год церковный собор официально осудил движение "свободного духа", к которому условно отнесли её взгляды.
Это казнённая женщина, чья книга всё равно продолжала тайно расходиться по рукам ещё два столетия, была живой памятью всего одного-двух десятилетий, и каждый, кто в эти годы говорил о душе, слитой с Богом, прекрасно понимал, чем рискует. Рейнские мистики шли по этой же территории, только под защитой доминиканской рясы и университетского образования, что давало им запас прочности, но не давало гарантий, как показала дальнейшая история Экхарта.
Сама парадоксальная связка света и тьмы пришла к рейнским мистикам не с неба, а из вполне конкретной интеллектуальной родословной. Псевдо-Дионисий Ареопагит, христианский автор пятого или шестого века, писавший под именем ученика апостола Павла, в трактате "Мистическое богословие" советует ученику отбросить все понятия и всякое знание и взойти к тому, что он называет лучом божественного мрака, превышающего всякое существование. Логика здесь не поэтическая, а вполне строгая для неоплатонической традиции. Бог настолько превосходит всё, что любое утверждение о нём, включая слово "свет", оказывается слишком узким и должно быть снято. Но само это снятие, доведённое до предела, оборачивается высшей вспышкой, потому что отрицание любого ограничения это и есть единственный доступный человеку способ коснуться безграничного. Темнота и свет здесь не противоречат друг другу, а называют одно и то же с двух разных сторон.
Этот текст пришёл на латинский Запад через перевод Иоанна Скота Эриугены в девятом веке и с тех пор тихо работал в фундаменте западного богословия столетиями, прежде чем выйти на поверхность сразу в двух совершенно разных областях почти одновременно. В архитектуре он дал готический собор и теорию света Аббата Сугерия, о которой я уже писал в одном из прошлых очерков этой серии. А столетие позже он дал немецким доминиканцам язык, на котором можно было описывать происходящее внутри человеческой души. Камень и витраж с одной стороны, искра в глубине человека с другой, и оба растут из одного корня.
У Экхарта есть различие, которое лежит в основании всей его системы. Он отделяет личного Бога христианской традиции, Творца и Троицу, от того, что называет Божеством, безымянной и безатрибутной первоосновой, которая превышает даже саму Троицу и описывается им через образы пустыни, мрака и того, что он называет ничто за пределами всякого бытия. Это уже само по себе радикальный ход, но не он стал главным обвинением.
Главным обвинением стало то, что Экхарт говорил о человеческой душе. Он утверждал, что в глубине души есть нечто, что не сотворено, что никогда не было отделено от этой божественной первоосновы и по сути с ней едино. Для этой точки он использовал десятки названий, искра, основа, основа без основы, маленький замок, тайная комната ума, и в латинских текстах словосочетание scintilla animae, искра души. Именно через эту искру, по Экхарту, душа встречает Божество не разумом с его понятиями, а напрямую, в собственной вечной глубине, общей с самим Богом.
Один из крупнейших исследователей Экхарта, Бернард Маккгинн, описывает всю эту систему как метафизику течения. Божество вскипает в Лица Троицы, а через их переполнение выплёскивается в творение, и вся задача человека в том, чтобы найти в себе ту же самую точку, через которую можно течь обратно, к истоку. Свет в этой системе не украшение и не сравнение. Это сама структура реальности, способ, которым невидимое становится видимым, не теряя своей природы.
Проблема была в том, что подобное учение размывает границу между Творцом и творением, на которой держалось всё схоластическое богословие того времени. Если в человеке есть нечто несотворённое, единосущное с Богом, то вся архитектура греха, спасения и благодати начинает шататься. Поэтому именно учение об искре души стало центральным пунктом обвинения, когда папа Иоанн Двадцать Второй в 1329 году издал булу против Экхарта, уже после его смерти, отметив при этом, что сам Экхарт перед концом жизни признал свою подчинённость суду церкви и готовность отречься от любых ошибок.
И вот здесь стоит остановиться на факте, который редко всплывает в популярных рассказах об Экхарте, хотя он, на мой вкус, самый интересный во всей этой истории. Буквально в эти же годы, между 1336 и 1341, на другом конце христианского мира, на горе Афон и в Константинополе, разворачивался спор почти про то же самое. Монах Григорий Палама защищал учение афонских монахов о несотворённом свете, который, по их утверждению, открывается в молитве и идентичен тому свету, что видели апостолы на горе Фавор во время Преображения. Его противник Варлаам Калабрийский считал эту идею почти языческой, потому что она словно постулирует два вечных начала вместо одного.
Спор тянулся несколько десятилетий, прошёл через серию константинопольских соборов, и закончился в 1351 году победой стороны Паламы, после чего различие между непознаваемой сущностью Бога и его познаваемыми, но при этом тоже несотворёнными энергиями стало частью официального учения православной церкви. Греческая церковь приняла идею, очень похожую на ту, за которую латинский Запад посмертно осудил немецкого монаха. Одна и та же интуиция, что свет, доступный человеку в опыте, может быть не сотворённым отражением, а самим несотворённым, в одной части христианского мира была признана высшей истиной, а в другой объявлена ересью с разницей в пару десятилетий, и стороны, кажется, даже не знали друг о друге.
Таулер взял у своего учителя весь словарь, основу, искру, но развернул его в другую сторону. Его учение более конкретное и прикладное, чем у Экхарта, он переводит принципы отрицания Экхарта в богословие деятельного присутствия в мире. Для Таулера свет это не метафизическое утверждение о составе человеческой души, а описание реального духовного пути, через который должен пройти каждый отдельный человек, включая долгие периоды, когда в основе души ничего не светится и нужно просто оставаться там, в темноте, не убегая.
Это смещение оказалось исторически плодотворным неожиданным образом. Через два века молодой августинский монах по имени Мартин Лютер прочитал проповеди Таулера и нашёл в них именно то, что искал, описание реального внутреннего опыта благодати, а не схоластических построений. Он сам опубликовал часть этих проповедей в 1515 и 1518 годах. Метафизика искры души, доведшая Экхарта до посмертного суда, через ученика и два столетия спустя помогла зажечь Реформацию, что само по себе достойный сюжет для отдельного очерка.
Третий из этой троицы, Генрих Сузо, развернул тот же материал в третью сторону. Если Экхарт работал понятиями, а Таулер путём, то Сузо работал образом и желанием. Его главное сочинение, "Книжица вечной премудрости", изображает Премудрость как живую, прекрасную фигуру, к которой автор обращается языком, заимствованным напрямую из традиции куртуазной любви, соединённой с библейской литературой Премудрости. Эта книга оставалась одним из самых читаемых текстов католической мистики на протяжении более чем пяти столетий после написания.
У Сузо свет перестаёт быть аргументом и становится тем, к чему тянется сердце. Это не делает его менее серьёзным мыслителем, просто его регистр другой, более лиричный, более личный, ближе к визионерскому опыту, чем к доказательству.
Три человека, один учитель и два его младших современника, унаследовали один и тот же словарь от грека пятого века, прошедшего через ирландского переводчика девятого века, и распорядились им трояко. У одного свет стал самым опасным утверждением, на какое способна человеческая речь, утверждением, что в творении прячется несотворённое. У второго тот же свет стал маршрутом, через который проходит реальная духовная жизнь, с её настоящими тёмными участками, которые нужно просто выдержать. У третьего свет стал лицом, к которому обращена любовь.
И почти в эти же десятилетия, без всякой связи с рейнскими городами, монахи на греческой горе вели почти тот же спор и получили противоположный официальный исход. Свет в этой истории никогда не был метафорой яркости. Это был вопрос о том, насколько близко сотворённое может подойти к тому, что его сотворило, заданный единственным языком, который для такого вопроса годится, языком, который сам себя постоянно отменяет и именно этим держится ближе к сути, чем любое прямое утверждение.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "СЦЕНАРИЙ ТЕЛЕСЕРИАЛА".
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!