До Нового года оставалось три дня. Зимник — накатанная ледяная лента, стиснутая с двух сторон вековой тайгой, — был пуст. Уже смеркалось, хотя часы показывали только половину третьего. В декабре на севере световой день — как короткий вздох: едва рассвело, уже темнеет.
Валера гнал фуру по зимнику четвёртый час. Он был дальнобойщик опытный, с двадцатилетним стажем. Исколесил всю республику — от Сыктывкара до Воркуты, от Усинска до глухих леспромхозовских посёлков, куда летом только на вертолёте, а зимой — по ледовой дороге. Видел всякое. И аварии, и морозы под пятьдесят, и волков на обочине. Но такого, как в этот раз, ещё не случалось.
Старик появился из ниоткуда.
Только что дорога была пуста — белая лента, ели по бокам, снежная позёмка над асфальтом. И вдруг — человек. Стоит на обочине. Рука поднята. Голосует.
Валера сбросил скорость. Присмотрелся.
Старик. Маленький, щуплый. В старом овчинном полушубке, в шапке-ушанке, в подшитых валенках с галошами. За спиной — тощий вещмешок. Лица не разглядеть — темно, да и воротник поднят.
В глухом месте голосовать — дело странное. Ближайшая деревня — километров сорок. Но не бросать же человека на морозе, в тайге, за три дня до Нового года.
Валера затормозил. Фура, скрипнув тормозами, остановилась. Он перегнулся через сиденье, открыл дверь.
— Залезайте, отец.
Старик молча кивнул, поднялся на подножку, забрался в кабину. Сел на пассажирское сиденье. Вещмешок положил в ноги. Шапку снимать не стал. Только воротник опустил.
Теперь Валера разглядел его лицо.
Старое. Очень старое. Лет, наверное, под девяносто. Морщины — глубокие, как трещины в коре старой сосны. Глаза — бледно-голубые, почти выцветшие. Бородёнка седая, редкая. А главное — выражение. Спокойное такое, тихое. Как у человека, который всё уже знает. И ничего не боится.
— Докуда едете? — спросил Валера.
— А докуда подвезёте, — ответил старик. Голос у него был неожиданно ясный, звонкий — не по виду.
— Ну, я до города. А вам?
— Мне — туда же.
— А конкретнее? Улица, дом?
— Там видно будет.
Валера пожал плечами. Не хочет говорить — не надо. Его дело — довезти человека до города. А там пусть сам разбирается.
Фура тронулась.
Ехали молча.
Валера поглядывал на попутчика. Старик сидел прямо, не горбился, не дремал. Смотрел вперёд, на дорогу. Иногда переводил взгляд на лес — тёмный, заснеженный, бесконечный.
— Далеко идёте-то? — спросил Валера. Просто чтобы разговор завязать. Молча ехать скучно, а радио в этих краях не брало.
— Далеко, — ответил старик.
— Откуда?
— Издалека.
— А куда?
Старик помолчал. Потом сказал:
— Домой.
— Это где ж дом-то?
— А кто ж его знает. Может, там, — старик кивнул на дорогу. — Может, где ещё.
Валера усмехнулся.
— Философ вы, однако. А звать-то вас как?
— Зови как хочешь. Мне не привыкать. Меня всяко звали. И по имени, и без имени. Теперь уж какая разница.
— Ну, а всё-таки?
— Ефимом зови. Дед Ефим.
— Вот и познакомились. А я — Валера.
— Знаю, — сказал старик.
— Откуда?
— Да видно. По лицу. Валера ты. Валерий. Тяжело тебе, Валерий.
Валера нахмурился.
— С чего вы взяли?
— Да видно же. Глаза у тебя тяжёлые. И руки на руле — как каменные. Держишься крепко, а внутри — трясёт. Давно трясёт. И не отпускает.
Валера промолчал. Потому что старик сказал правду.
Трясло действительно давно. Третий год. С тех пор, как жена ушла. Забрала дочь и уехала в город — к другому, к обеспеченному, с квартирой и должностью. Валера остался один. Работа, фура, рейсы. Деньги были, а жизни не было. Дом — пустой. Праздники — в кабине. Новый год — на трассе, под шум двигателя, с одинокой мандаринкой на приборной панели.
— Откуда вы знаете? — повторил он.
— А я, Валер, много чего знаю. Поживи с моё — тоже будешь знать. Люди-то все на одно лицо. У каждого — своя боль. Только одни её прячут, а другие — носят. Ты — носишь.
— А вы?
— А я своё относил. Теперь пустой иду.
— Что значит — пустой?
— А то и значит. Ничего во мне нет. Ни обид, ни страхов, ни желаний. Отпустил всё. Иду налегке.
— Зачем тогда идёте?
— Не знаю. Привычка, наверное. Живой ещё. Ноги ходят — надо идти.
Валера снова замолчал. Что-то в словах старика его задевало. Не умом — умом он понимал, что старик, скорее всего, просто заговаривается. Старость, одиночество — бывает. Но сердцем чуял: нет, не заговаривается. Что-то в этом Ефиме было. Что-то такое, от чего становилось не по себе.
За окнами стемнело окончательно. Фары выхватывали из темноты снежную дорогу, ели по обочинам, редкие дорожные знаки. Двигатель гудел ровно, убаюкивающе. В кабине было тепло.
— Ефим, а вы откуда идёте-то? — спросил Валера. — Ну, конкретно. Какая деревня?
— Да нет такой деревни, — ответил старик. — Была когда-то. Давно. Ещё до войны. А потом вырубили лес вокруг, люди уехали, деревня умерла. Я там один оставался. А в позапрошлом году дом мой сгорел. Печка перекалилась, уголёк выпал. Пока спал — всё и сгорело. Проснулся — а вокруг снег. И дома нет. И деревни нет. И меня — считай, нет.
— Как же вы спаслись?
— А я не спасался. Вышел в чём был — и пошёл. С тех пор хожу.
— Где ж вы ночуете? Зимой?
— Где придётся. Люди добрые пускают. Или в заброшенных избах. Или в стогах. Я привычный. Я, Валер, раньше-то охотником был. Всю тайгу вдоль и поперёк. Мне мороз не страшен.
— А родные? Дети?
Старик долго молчал. Потом сказал:
— Был сын. На войне убили. В сорок третьем, под Курском. Ему девятый год шёл. Я его записал — прибавил себе и ему. Вместе пошли. Я вернулся, он — нет. Жена потом умерла — не пережила. Так и остался я.
Валера почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он сам был отцом. У него была дочь — Машка, девять лет. Он видел её раз в полгода, когда приезжал в город. Каждый раз она встречала его радостно, а провожала — с плачем. И он плакал потом. В кабине. Один.
— Как же вы так… без всех? — спросил он.
— А как все. Живут же люди. И я жил. Охотился, рыбачил, огород сажал. Времени много было. Думал о жизни. Понял главное.
— Что?
— Что ничего в этой жизни не наше. Всё — взаймы. Дети — взаймы. Жена — взаймы. Дом — взаймы. Даже тело — и то взаймы. Придёт срок — отдавать. А отдашь — и свободен. Вот как я сейчас.
— А я не хочу отдавать, — сказал Валера глухо. — У меня дочка. Маша. Я без неё не могу.
— А ты её не теряй, — сказал старик. — Ты её держи. Пока можешь. Потому что потерять — легко. А вернуть — невозможно.
— Как же держать, если я в рейсах всё время? Жена ушла, алименты плачу, квартиры нет. Что я ей дам?
— А ты не про квартиру думай. Ты про себя думай. Что ты ей дашь — кроме денег? Что ты ей расскажешь? Чему научишь? Ты, Валер, ей сейчас чужой становишься. Ты пойми: деньги — они приходят и уходят. А время — уходит навсегда. Она сейчас тебя любит. А пройдёт пять лет — и привыкнет без тебя. И станешь ты ей не отец, а так — дядька из фуры, который иногда заезжает с подарками. Ты этого хочешь?
— Нет, — сказал Валера. — Не хочу.
— Ну, тогда думай. Завтра Новый год. Ты где будешь?
— В рейсе.
— А дочка где?
— С матерью. В городе. У них там ёлка, гости…
— А ты?
Валера молчал. Он и сам об этом думал. Думал каждый год. И каждый год — рейс, рейс, рейс. Потому что денег мало. Потому что алименты. Потому что надо.
— Вот и думай, — сказал старик. — Сильно думай.
До города оставалось километров двадцать.
Скоро должны были показаться первые фонари, заправка на въезде, пост ГАИ. Валера уже предвкушал: сейчас доедет, высадит старика, сдаст груз и — на стоянку. Переночует в фуре. А завтра — снова в рейс. Новый год на трассе.
— А что, Ефим, может, вас подвезти до конкретного адреса? — спросил он. — Родственники, знакомые? Есть кто в городе?
Старик покачал головой.
— Нет у меня никого. Ты меня здесь высади. У поворота. Дальше я сам.
— Как сам? Темно же. Мороз. Может, в город? Там вокзал, тепло, до утра пересидите.
— Нет. Здесь.
Голос у старика стал твёрдым. Не терпящим возражений.
Валера пожал плечами. Сбавил скорость. У поворота, обозначенного старой покосившейся табличкой, остановил фуру.
— Точно здесь? Тут до города ещё километров пятнадцать.
— Здесь.
Старик поднял свой вещмешок, взялся за ручку двери.
— Спасибо тебе, Валерий. Хороший ты человек. Только запутался.
— Да подождите, Ефим. Давайте хоть телефон оставлю. Или адрес. Если что — звоните, заходите. У меня на стоянке место есть. В фуре — тепло.
— Не надо. Я теперь далеко буду. Ты главное запомни: не теряй дочку. Не теряй.
Он открыл дверь. Из кабины потянуло ледяным воздухом. Снежная позёмка ворвалась внутрь.
И вдруг Валера увидел кое-что странное. Валенки старика. Старые, подшитые, с галошами. Когда старик садился в кабину, с них натекла лужица растаявшего снега. Но сейчас, когда он вылезал — никакого снега на валенках не было. И лужица на коврике исчезла. Сухо.
Старик спустился на дорогу. Дверь захлопнулась. И его поглотила темнота.
— Ефим! — крикнул Валера. — Ефим!
Тишина.
Он включил дальний свет. Вышел из кабины. Посмотрел по сторонам. Никого. Ни на дороге, ни на обочине, ни у леса.
Он обошёл фуру. Посветил фонариком телефона. Снег вокруг был нетронутый — ровный, белый, без единого следа. Никаких отпечатков валенок. Никакого намёка на то, что здесь только что прошёл человек.
Старик исчез. Растаял. Словно его и не было.
Валера стоял у фуры, и мороз пробирал его до костей. Не от холода — от чего-то другого, необъяснимого.
Он вернулся в кабину. Завёл двигатель. Посидел, пытаясь успокоиться. Осмотрел пассажирское сиденье. Хотел найти хоть что-то — может, забытую вещь, может, след. Но сиденье было пустым и сухим. Даже вмятина от вещмешка исчезла.
— Приснилось, — сказал он вслух. — Задремал за рулём. Приснилось.
Но он знал: не приснилось. Всё было по-настоящему. И старик был, и разговор. И эти глаза — бледно-голубые, выцветшие, спокойные, как зимнее небо.
В город Валера въехал уже затемно.
Сдал груз. Заехал на стоянку. Заглушил двигатель. Достал из сумки термос с чаем. И вместо того, чтобы лечь спать, достал телефон.
Набрал номер.
— Алло? — голос бывшей жены был удивлённый. Он звонил редко, только по делу. — Что-то случилось?
— Ничего, — сказал он. — Слушай… можно я завтра к вам? На Новый год?
Пауза.
— Завтра? — переспросила она. — Ты же в рейсе.
— Был в рейсе. А сейчас — всё. Я тут. В городе. Можно?
— Ну… — она замялась. — У нас гости. Сашка своих приведёт. Ты же знаешь, у нас с ним…
— Да знаю я, знаю. Я не к тебе. Я к Машке. На час. На два. Подарок привезу. Посижу с ней. А потом уеду.
— Ну, приезжай. Только предупреди, во сколько. Машка обрадуется.
— Предупрежу.
Он отключился. Посмотрел на телефон. Потом — на пассажирское сиденье. Пустое. И всё-таки ему показалось, что в кабине ещё пахнет чем-то — старой овчиной, тайгой, морозом.
На следующий день он купил дочери подарок — не дорогой, от души. Красивый альбом для рисования и набор карандашей. Машка любила рисовать.
Приехал к шести. Бывшая жена встретила его на пороге — настороженно, но без враждебности. Из комнаты слышалась музыка, смех, голоса. Гости.
— Проходи, — сказала она. — Машка тебя ждёт. С самого утра.
Дочь выбежала в прихожую. Восьмилетняя, с косичками, в нарядном платье.
— Папка приехал! Папка!
Она бросилась ему на шею, повисла. И Валера — взрослый мужик, дальнобойщик, битый жизнью — еле сдержал слёзы.
— Приехал, — сказал он. — Приехал, Машуня. Давай Новый год вместе встречать.
— А ты разве не уедешь?
— Нет, — сказал он. — Не уеду. Я теперь буду приезжать. Чаще. И вообще… — он замялся. — Я тут подумал. Может, мне в город перебраться? Поближе к тебе?
— Правда?! — глаза у Машки стали круглыми.
— Правда.
Она снова обняла его. И он стоял в прихожей — в тяжёлых ботинках, в старой куртке, с альбомом в руках, и чувствовал, как что-то внутри отпускает. Что-то, что держало его мёртвой хваткой последние три года.
А потом, когда они сидели за столом, Машка вдруг спросила:
— Пап, а ты чего такой?
— Какой?
— Как будто увидел кого-то. Как будто испугался, а потом обрадовался.
Валера посмотрел на дочь. Потом — в окно, где падал снег и горели новогодние огни. И сказал:
— Я не испугался, дочь. Я встретил попутчика. Хорошего попутчика. Он мне сказал одну вещь.
— Какую?
— Что терять легко, а вернуть — невозможно.
— А ты что?
— А я не потерял. Я успел.
Машка не поняла, но улыбнулась и пошла играть с гостями. А Валера сидел за столом, смотрел на ёлку, на шары, на мишуру. И думал о старике в овчинном полушубке.
Кто он был? Откуда? Куда исчез?
Этого он не знал. И, наверное, никогда не узнает.
Но одно знал точно: если бы не тот разговор на зимнике — он бы не приехал. И потерял бы дочь. Не сейчас — через год, через два. Когда стало бы поздно.
А так — успел.
Говорят, на глухих зимниках, в метель и мороз, иногда видят старика. Стоит на обочине. Голосует. Подберёшь — скажет пару слов. И после этих слов жизнь твоя меняется. К лучшему или к худшему — никто не знает. Но так говорят.
Валера в эти разговоры не верил. Но с тех пор, когда едет по зимнику, всегда смотрит на обочину. Вдруг стоит.
Но старика больше не видел. Ни разу.