– Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? – Егор не кричал, но его шёпот давил сильнее любого крика, пока он нависал над кухонным столом, упираясь в столешницу побелевшими костяшками пальцев. – Ты родную кровь выставляешь за дверь, как нашкодившего котёнка.
Марина даже не обернулась. Она стояла спиной к мужу, глядя в окно на серую коробку новостройки напротив, и методично, с каким-то неестественным спокойствием протирала и без того чистую столешницу. За окном моросил противный октябрьский дождь, превращая двор в месиво из глины и прошлогодней листвы, которую так и не удосужились убрать коммунальщики.
– Я не котёнка выставляю, Егор, – произнесла она, наконец поворачиваясь, и в её голосе звенел металл усталости, смешанный с давно закипавшей яростью. – Я выставляю за дверь двух взрослых, дееспособных паразитов, которые решили, что моя квартира – это их личный курорт по системе «всё включено». И ты, – она ткнула пальцем в его сторону, и влажная тряпка в её руке качнулась, как маятник, – ты не защищаешь свою семью. Ты защищаешь тех, кто методично уничтожает наш дом.
– Ну, знаешь, Марин! У них форс-мажор! Им реально некуда идти, ремонт встал, подрядчики кинули с материалами. Они же не на веки вечные тут окопались, – он оттолкнулся от стола и начал нервно наматывать круги по кухне, его тапочки противно шаркали по плитке, которую она сама выбирала два года назад, мечтая об идеальном семейном гнезде.
– Ремонт у них встал? – Марина горько усмехнулась, складывая тряпку идеальным квадратиком. – А у меня, значит, жизнь встала. Ты не замечаешь, что мы уже вторую неделю не ужинаем вдвоём на этой кухне, потому что твоя драгоценная сестрица Карина оккупировала стол своими выкройками и какими-то дурацкими заказами из интернета? Ты не чувствуешь, что в нашей спальне теперь пахнет чужим потом, потому что твой драгоценный зять Антон дрыхнет там до полудня, пока я на работу собираюсь впопыхах, как студентка в общаге?
Егор застыл на месте, как будто споткнулся о невидимый барьер. Он выглядел растерянным и помятым в своей старой футболке с логотипом рок-группы, которую она когда-то подарила ему на день рождения, а теперь она вызывала лишь приступ глухого раздражения.
– Ты преувеличиваешь, – пробормотал он куда-то себе под нос, избегая встречаться с ней взглядом. – Карина просто хочет немного заработать, пока сидит с ребёнком. Антон ищет варианты... Они не специально.
– Не специально?! – Марина резким движением швырнула тряпку в раковину. Звук вышел хлёсткий, как пощёчина. – Вчера они не специально залили соседей снизу, забыв выключить воду в ванной, пока Антон час висел на телефоне с каким-то «деловым партнёром»? Или они не специально съели мои протеиновые батончики, на которые у меня аллергия заканчивается поисками аналогов, просто потому что «ой, мы думали, это на общем столе»? А может, это я не специально купила эту квартиру на свои кровные, вкалывая на трёх работах, пока ты доучивался в магистратуре и искал себя? Может, это тоже была случайность?
В кухне повисла настолько плотная тишина, что стало слышно, как в трубах гудит вода, которую включили в ванной наверху. Там, наверху, в их ванной, сейчас, судя по времени, плескался Антон, распевая какой-то пошлый шансон, и это было последней каплей. Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнотворный ком от бессильной злобы. Её пространство, которое она вылизывала до блеска, куда она приносила только позитивные эмоции, превратилось в проходной двор. В её доме поселилась чужая жизнь, шумная, наглая, абсолютно чужеродная, и она вытесняла её саму, как агрессивный сорняк вытесняет культурное растение.
– Ты же понимаешь, что я не могу просто взять и вышвырнуть сестру на улицу, – выдавил из себя Егор, и в его голосе послышались просительные нотки. – Мать мне этого никогда не простит. Ты же знаешь, какой у нас клан. Скажут, что ты меня под каблук загнала, что мы последние сволочи, раз в беде не помогли.
– Клан, значит? – она медленно, чеканя шаг, подошла к нему вплотную и заглянула в глаза снизу вверх. – А я тогда кто? Обслуживающий персонал при твоём клане? Повариха, уборщица и спонсор в одном флаконе? Ты сейчас пытаешься спрятаться за спины своих родственников, Егор, но проблема не в них. Проблема в том, что ты так и не решил, на чьей ты стороне. Ты спишь со мной, ешь со мной, живёшь в моей квартире, но как только пахнет жареным, ты бежишь советоваться с мамой и сестрой. Ты не муж, ты – связной между мной и враждебным государством, которое оккупировало нашу жилплощадь.
Он побледнел. На скулах заиграли желваки – верный признак того, что ему стыдно, но признать свою неправоту выше его сил. Марина знала этот взгляд. Это был взгляд маленького мальчика, которого застукали за воровством варенья, но который до последнего будет отрицать, что варенье сладкое. Она отошла к подоконнику, оперлась на холодный пластик и прижалась лбом к стеклу. С высоты четырнадцатого этажа двор напоминал колодец. Когда-то этот вид вселял в неё чувство защищённости и статуса: смогла, добилась, купила. Теперь он казался ловушкой.
Она прекрасно помнила тот день, когда всё началось. Это было воскресенье, она как раз разобрала шкафы и собиралась заказать пиццу. Звонок в дверь, заплаканная Карина с младенцем в переноске, взъерошенный Антон с сумками. «Ой, Мариночка, привет! Ты извини, что без предупреждения, у нас просто коллапс! Мы буквально на пару недель, пока в квартире стяжку зальют и радиаторы поменяют. Вы же нас не выгоните?». Она не смогла отказать, язык не повернулся. Пара недель – это звучало как спасение для родственников, как жест доброй воли. Кто же знал, что «пара недель» растянется до бесконечности, а «стяжка и радиаторы» превратятся в мифический ремонт, о котором все забыли, потому что на стройку якобы «нет денег, а зарплату задерживают».
Первое время она крепилась. Даже помогала с ребёнком, покупала памперсы и смеси, когда у горе-родителей случался очередной финансовый коллапс. Но очень быстро бытовая идиллия дала трещину. Карина оказалась виртуозной лентяйкой: она могла часами валяться в кровати с телефоном, пока в раковине громоздилась гора немытой посуды, а её сын, вечно сопливый, ползал по полу и размазывал печенье по новому ламинату. Антон же был классическим философом с дивана: он постоянно «разрабатывал бизнес-план», «ждал важного звонка» и «разруливал вопросы», попивая растворимый кофе исключительно из её любимой кружки, которую она привезла из Праги.
Кульминация «мирного сосуществования» наступила в прошлую пятницу. Марина вернулась с работы на час раньше – отпустили на корпоративе, так как она подвернула ногу. В замке повернулся ключ, она открыла дверь и остолбенела. В коридоре стоял густой запах вьетнамских благовоний, которыми Карина любила «очищать пространство», перемешанный с запахом жареного лука. В большой комнате, которую она гордо именовала гостиной, был развёрнут настоящий цыганский табор. Антон с каким-то незнакомым мужиком, лысым и потным, сидели прямо на её диване, подстелив под пивные банки её дизайнерский журнал, и смотрели футбол. Карина сидела в её любимом кресле, поджав под себя ноги в ярко-розовых носках, и красила ногти, стряхивая капли ядовито-красного лака прямо на паркет.
– Ой, Мариш, привет! – Карина даже бровью не повела, заметив её застывшую фигуру. – А мы тут немножко расслабляемся после трудной недели. Ты проходи, не стесняйся, пиццу будешь?
– Это моя квартира, – тихо, одними губами произнесла Марина, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной шар. – Мне не нужна пицца. Я хочу знать, кто этот человек на моём диване?
– Это Стас, мы вместе в автосервисе работали когда-то, – небрежно бросил Антон, даже не отрывая взгляда от экрана. – Он по электрике шарит, обещал посмотреть, чего у вас щиток искрит. Ты не парься, он нормальный.
«У вас щиток искрит». Сказал так, будто это он, Антон, хозяин квартиры, а Марина – назойливая гостья. И в этот момент у неё внутри что-то оборвалось. Какая-то очень важная нить, которая связывала её с терпением, с лицемерным соблюдением приличий, с образом «хорошей жены и невестки», лопнула с тихим, но различимым звуком, который услышала только она.
Она прошла в спальню, которую они с Егором уже и не считали своей, потому что на двуспальной кровати валялась чужая одежда, а на её туалетном столике стояла баночка с детским питанием, испачканная в кабачковом пюре. На подушке лежал планшет Карины, на её, Марининой, половине. Она просто села на край кровати и просидела так около часа, бездумно глядя на то, как на экране планшета мигают уведомления из чата «Мамочки в декрете». В тот вечер она ничего не сказала. Просто собрала волосы в пучок, умылась и легла спать на диване в кабинете, заставленном чужими коробками с «зимними вещами». Егор, пришедший с работы позже всех, даже не заглянул к ней. Он просто прошёл на кухню, где ржала компания его сестры, и она слышала сквозь тонкую стену, как он чокается с Антоном и обсуждает последствия санкций для авторынка. Он был там, с ними, частью этого хаоса. А она была чужая. Лишняя. Как забытый в углу веник.
Теперь, стоя у окна и видя отражение Егора в тёмном стекле, она понимала: отступать некуда. Каждая уступка не решала конфликт, а только оттягивала развязку, делая ставки всё выше.
– Вот смотрю я на тебя, Егор, – Марина повернулась, скрестив руки на груди, – и не понимаю. Ты же взрослый мужчина. У тебя высшее образование, ты неплохой специалист в своей сфере, ты можешь быть убедительным. Но как только дело касается твоей матери или сестры, ты превращаешься в амёбу. Ты же понимаешь, что они лгут. Никакого ремонта нет уже месяц. Они просто поняли, что тут комфортнее: халявная еда, хороший район, никто не пилит за квартплату. Они нашли золотую жилу – дуру-родственницу, которая всё стерпит. И если я сейчас не поставлю блок, они будут сидеть у нас на шее до пенсии.
– Не говори так о моей семье, – в голосе Егора появились металлические нотки, которые она так не любила. – Ты не знаешь всех обстоятельств. У них правда сложный период.
– Сложный период? – Марина горько рассмеялась, и смех этот был похож на звон разбитого стекла. – У меня был сложный период, когда я жила на съёмной халупе с тараканами и работала официанткой после учёбы, чтобы заплатить первый взнос за эту квартиру. Но я не шла жить к чужим людям и не делала вид, что так и надо. Я вкалывала. А они потребляют. И ты поощряешь это потребление. Ты не мужик, Егор, ты – швейцар при моей квартире, который открыл дверь для оккупантов и теперь боится сказать им «уходите», потому что мама наругает.
После этих слов наступила звенящая тишина. Егор смотрел на неё так, словно увидел впервые. В его глазах читалась смесь обиды, гнева и растерянности. Марина же чувствовала опустошение. Она сказала правду, страшную, нелицеприятную правду, которую копила в себе все эти недели, стирая чужие носки и покупая еду на пятерых вместо двоих. Она ободрала горло, выкрикивая эту правду, и теперь могла только ждать.
– Ах вот, значит, как, – прошептал он. – Я, значит, швейцар. А ты, получается, барыня. У тебя деньги, у тебя власть, ты решаешь, кому тут жить. Ты никогда не считала нас равными. Ты всегда попрекала меня тем, что квартира твоя.
– Я ни разу в жизни тебя этим не попрекнула до того момента, пока ты не привёл сюда орду и не заставил меня жить по уставу табора! – крикнула она, и голос сорвался на фальцет. – Я хотела, чтобы это был НАШ дом! Я вписала тебя в свою жизнь, я доверяла тебе! Но ты предал это доверие. Ты продал наше спокойствие за иллюзию того, что ты «хороший брат» и «хороший сын». А «хорошим мужем» ты быть так и не научился!
В разгар их перепалки дверь в кухню бесшумно приоткрылась, и на пороге материализовалась Карина. Она была в том самом халате, нежно-голубом, кашемировом, который Марина купила себе на Вайлдберриз в прошлом году и искала уже вторую неделю. Халат был великоват Карине, она куталась в него, как в одеяло, и от этого зрелища у Марины потемнело в глазах.
– Ой, а чего вы кричите на всю квартиру? – Карина нарочито безразлично зевнула, почесывая затылок. – Ребёнка разбудите. Антону это не понравится.
– Ребёнка? – Марина сделала шаг к ней навстречу. – Твоего ребёнка, Карин, разбудит что угодно, кроме храпа твоего мужа. А где ты взяла этот халат?
Карина опустила глаза, разглядывая рукав с таким видом, будто видит его впервые.
– Да валялся где-то на полке в ванной, – пожала плечами она. – Я думала, он гостевой.
– У нас нет гостевых халатов! – Марина почти перешла на визг. – У нас вообще ничего гостевого нет, потому что мы не ждали постояльцев на ПМЖ! Это мой халат! Сними его сейчас же!
– Ну, Марин, ты чего завелась-то из-за тряпки? – Карина надула губы, сделав вид оскорблённой невинности. – Можно подумать, я его украла. Я бы постирала потом и повесила обратно. Ты такая агрессивная стала, тебе, наверное, к неврологу надо. Или к психологу. Мы с Антоном тебя обсуждали, он говорит, у тебя выгорание на фоне эмансипации.
Вот теперь всё поплыло. Марина услышала, как где-то на периферии сознания скрипнул диван в гостиной. Видимо, Антон просыпался. Она физически ощущала, как стены начинают давить на неё, как воздух становится вязким от чужого присутствия. Она чувствовала запах детской присыпки, лука и этих чертовых благовоний, который въелся уже, кажется, в обои. Её дом, её крепость, превратился в западню, где она была загнанным зверем.
– Снимай халат, – тихо, но с такой угрожающей интонацией произнесла Марина, что даже Егор вздрогнул. – Снимай и выметайся отсюда вместе со своим философом и своим орущим ребёнком. Я даю вам ровно час. Если через час хоть одна ваша вещь останется в этой квартире, я вызову полицию.
– Чего?! – у Карины округлились глаза. Она явно не ожидала такого поворота. – Егор, ты слышишь, что твоя жена несёт? Ты разрешишь ей выгнать твою родную сестру с маленьким ребёнком на улицу? Под дождь?
В кухню, почесывая голый живот и зевая, зашёл Антон. Его появление, помятое и сонное, вызвало у Марины новый приступ брезгливости.
– Что за шум, а драки нет? – лениво протянул он, даже не взглянув на Марину. – Карин, ты чего такая бледная?
– Нас выгоняют! – трагическим шёпотом произнесла Карина, прижимая к груби края украденного халата. – Эта женщина нас выгоняет! Она сказала, что вызовет полицию!
Антон наконец сфокусировал взгляд на Марине. В его маленьких, заплывших глазках мелькнула злость.
– Слышь, хозяйка, – нарочито грубо обратился он к ней, – ты рамки-то попутала. Какое право ты имеешь выгонять людей? Мы тут зарегистрированы?
– Вы тут никто, – отрезала Марина. – Вы даже не гости. Вы – стихийное бедствие, которое пора ликвидировать.
– Не надо полицией угрожать, – Антон шагнул вперёд, но Егор неожиданно встал между ними, выставив руку.
– Так, стоп! Все успокоились! – рявкнул он. Видимо, слово «полиция» подействовало на него отрезвляюще лучше любых уговоров. – Антон, не лезь. Карина, иди собери вещи. Мы разберёмся.
– Как это – собери вещи? – заверещала Карина. – Мы никуда не пойдём! Нам некуда идти, Егор! Ты обещал маме, что позаботишься о нас! Ты мужик или тряпка? Скажи своей жене, чтобы она заткнулась и шла на свою работу, зарабатывать свои гроши, которые она вечно пересчитывает!
Вот это был удар ниже пояса. Марина замерла. Она действительно пахала как проклятая, занимаясь аудитом в крупной фирме, и каждая копейка в этом доме была пропитана её стрессом, её бессонными ночами и её сорванной спиной. И теперь эта нахалка, сидящая на всём готовом, смеет упрекать её в меркантильности.
– Собирай вещи, – глухо повторил Егор, и Марина с удивлением поняла, что он обращается к сестре. Его лицо посерело, на лбу выступила испарина. – Слышишь меня? Собирай манатки, и вы едете к маме. Это окончательное решение.
На несколько секунд в кухне воцарился хаос из криков. Карина визжала и плакала, размазывая тушь по щекам. Антон матерился сквозь зубы, угрожая, что «они этого так не оставят» и «в суд подадут, тут даже прописка есть временная у ребёнка, между прочим». Ребёнок, проснувшись в дальней комнате, начал надрывно плакать, и этот плач, казалось, просверливал Марине череп. Но она стояла неподвижно, словно скала. Она смотрела на Егора, который, сгорбившись, полез в шкаф за какими-то пакетами.
Сборы были похожи на эвакуацию при пожаре. Хлопали дверцы шкафов, летели на пол вешалки, Антон в сердцах пнул коробку с детскими игрушками, и пластмассовые погремушки с грохотом рассыпались по коридору. Карина, уже одетая в свою куртку «цвета закисшего авокадо», как мысленно окрестила её Марина, металась по квартире, собирая разбросанные тут и там зарядки, баночки с кремами и прочий скарб, который за полтора месяца обжил все углы.
– Ты ещё пожалеешь! – шипела Карина, запихивая в сумку свои дурацкие выкройки. – Ты разрушила семью! Ты хотела поссорить брата с сестрой, и у тебя получилось! Но ничего, карма тебя догонит, змея ты бесхребетная!
Марина не отвечала. Она стояла на страже у выхода, как цербер, следя за тем, чтобы горе-родственники не прихватили чего-нибудь лишнего. Егор пытался помогать Антону завязывать какие-то баулы, но руки у него тряслись, и узлы выходили корявыми. Было видно, что ему физически плохо от происходящего, но этот спектакль надо было доводить до конца. Спустя сорок пять минут дверь за ними захлопнулась. Крики и плач стихли, сменившись гулом лифта.
В квартире осталась тишина, такая оглушительная, что звенело в ушах. И этот запах. Благовония, лук, присыпка и чужой пот – всё смешалось в удушливый коктейль. Марина прошла в гостиную. Диван был перекопан, на журнальном столике красовались круги от пивных банок и крошки от чипсов. На подоконнике валялась чужая помада. В ванной она обнаружила мокрое полотенце, небрежно брошенное на бортик, и лужу на полу. Она медленно, словно сомнамбула, подошла к окну в зале и распахнула его настежь. В комнату ворвался холодный, влажный осенний ветер, разгоняя спёртый воздух. Вместе с ветром влетели капли дождя, падая на испорченный паркет.
Вошёл Егор. Он выглядел так, будто его переехал асфальтоукладчик. Под глазами залегли чёрные тени, а щёки ввалились. Он остановился посреди гостиной, глядя на этот разгром.
– Ну вот, – прошептал он, – ты довольна? Ты добилась своего. Выгнала мою кровь в дождь, как собак.
– Я довольна? – Марина резко развернулась. Ветер трепал её волосы, и она казалась Медузой Горгоной. – Ты сейчас серьёзно? Ты видел, во что они превратили дом? Ты хоть понимаешь, что эти люди – взрослые, здоровые лбы, которые способны снять жильё, если перестанут строить из себя жертв? Они твою кровь сосали не хуже комаров, Егор. А ты защищаешь их, а не меня.
– Они моя семья, – упрямо повторил он заезженную фразу, но теперь она звучала как-то жалко и неубедительно.
– А я тебе кто? – она повысила голос. – Я случайная прохожая, которая оплатила твой комфорт на годы вперёд? Ты мне клялся в верности, а слился при первом же удобном случае, когда надо было выбрать между мной и паразитами. Ты предал меня, Егор. Ты не встал рядом со мной. Ты всё время был где-то посередине, и это середина – самое трусливое место в мире.
Она больше не плакала. Слёзы высохли ещё днём, оставив после себя солёную корку. Теперь в ней говорила только холодная, отвратительная ясность. Она вдруг поняла, что их брак закончился не сегодня, когда захлопнулась дверь за Кариной. Он закончился в тот момент, когда Егор впервые позволил своим родственникам сесть ей на шею. Тогда он показал, кто он есть на самом деле.
– Я уеду к маме, – глухо сказал Егор, глядя куда-то в пол. – Мне надо подумать. Я не могу сейчас находиться здесь. Здесь всё... как после бомбёжки.
– Давай, – спокойно согласилась Марина. – Думай. Только вряд ли ты надумаешь что-то новое. С тебя станется решить, что я плохая, а они белые и пушистые. Для этого много ума не надо.
Он ушёл, не сказав больше ни слова. Хлопнула входная дверь, но на этот раз звук был не пугающим, а почти освобождающим. Марина осталась одна. Наконец-то одна.
Следующие несколько дней превратились в марафон по оттиранию и отмыванию. Она отдраивала квартиру с какой-то маниакальной одержимостью. Выбросила старые губки, перестирала всё постельное бельё, перемыла посуду по три раза, отдраила духовку от жира, который Антон нажёг, пытаясь приготовить «коронные крылышки». Она сняла шторы и отдала их в химчистку. С остервенением оттирала капли красно-розового лака с паркета у кресла. Она драила квартиру так, словно хотела стереть с вещей саму память о тех людях, которые пытались её разрушить. И с каждым вымытым углом, с каждым выброшенным фантиком дышать становилось легче.
Егор не звонил. Только прислал на второй день сухое сообщение: «Подаю на развод. Мать сказала, ты нам не подходишь. Квартиру делить не буду, бог с ней». Марина, увидев это сообщение, сидя с ведром и шваброй в коридоре, усмехнулась. «Мать сказала». Какая же всё-таки классика. Банальная, предсказуемая до зубовного скрежета история. Она напечатала ответ, короткий и ёмкий, без единого лишнего знака: «Ок. Согласие на развод без раздела имущества скину на почту завтра. Ключи забери, пока я на работе». И всё.
Только к вечеру пятницы, когда квартира засверкала первозданной чистотой и даже стойкий запах благовоний выветрился, уступив место свежести лимона и хлорки, Марина позволила себе расслабиться. Она налила бокал белого сухого вина, накинула свой, наконец-то найденный на верхней полке шкафа, кашемировый халат и залезла с ногами на диван. Работающий телевизор создавал фон, но она не слушала, о чём говорят ведущие. Она просто сидела и наслаждалась тишиной. В этой тишине не было детского плача, пошлого смеха Антона или визгливых нравоучений Карины. Было только её дыхание и мерный стук дождя за окном.
Она думала о том, что её главная ошибка была не в том, что она пустила родственников. Ошибка была в том, что она полюбила мужчину, который не умеет держать границы. Который, столкнувшись с выбором, отдал предпочтение не их союзу, а мнению своей матери и жалости к никчёмной сестре. Он предал её в мелочах, а кто предаёт в мелочах, тот предаст и в крупном. Марина чувствовала себя не раздавленной, а проснувшейся. Как будто она долго шла через туман, постоянно спотыкаясь о чужие вещи, а теперь туман рассеялся, и она увидела прямую дорогу. Она была одна. И это было честно. Не надо больше притворяться, не надо терпеть, не надо бояться возвращаться в собственный дом.
Внезапно входная дверь открылась. Марина вздрогнула, пролив вино на халат. В коридоре зажёгся свет, и она услышала знакомое шарканье тапочек. В комнату вошёл Егор. Он был в промокшей куртке, с красными глазами и несчастным видом побитой собаки.
– Ты чего пришёл? – спросила она, не двигаясь с места. – У нас, кажется, всё решено.
– Я знаю, – тихо сказал он, стягивая мокрую обувь. – Я просто хотел... извиниться, наверное. Мать меня выгнала. Сказала, что я слабак, раз позволил тебе выставить Карину с ребёнком. Что я не мужик.
– Сюрприз, – язвительно усмехнулась Марина. – Они и тебя сожрали, когда закончилось моё. Знаешь, есть такая поговорка: революция пожирает своих детей.
– Сказала, что я плохой сын и что предал семью, – повторил он, игнорируя её тон, и присел на край дивана, но на почтительном расстоянии от неё.
– Ты предал семью, – согласилась Марина, глядя ему прямо в глаза. – Но ты предал её давно. Когда позволил своим превратить наш дом в свинарник. А теперь они просто выкинули использованный материал. И ты приполз обратно. Думаешь, я тебя пожалею? Думаешь, у нас тут пункт приёма беженцев из твоей же семейки?
– Мне просто некуда идти, – честно признался он, и в его глазах стояли слёзы. – Марин, я понимаю, что был неправ. Я был трусом. Я боялся их обидеть. А в итоге обидел тебя. Я всё понял. Можно мне... остаться? Хотя бы на пару дней? Я найду квартиру, работу другую найду, я всё налажу. Просто дай мне шанс.
Она допила вино, поставила бокал на стол и встала. Подошла к окну. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. Где-то там, наверное, Карина и Антон проклинали её последними словами, сидя в тесной маминой двушке. Где-то там свекровь писала гневные посты в родительском чате о том, какие нынче невестки пошли. А здесь стоял её муж, униженный и сломленный собственной же роднёй, просил приюта и прощения.
– Ты хочешь знать, понял ли ты? – тихо спросила она, и её голос перекрыл шум ливня. – Ты не понял, Егор. Ты просто попал в ту же яму, которую рыл для меня. Ты ищешь, где мягче и теплее. И если я тебя сейчас оставлю, через полгода, когда Карина позвонит и скажет, что они с Антоном опять на мели, ты снова начнёшь вздыхать и уговаривать меня «просто помочь временно». Ты не изменился. Мне жаль тебя, правда. Но я не твоя мама и не твоя спасительница. Я просто женщина, которая хочет жить в чистоте и тишине. И я наконец-то могу себе это позволить.
Он молчал. Потом медленно встал с дивана. Его силуэт в мятой, мокрой одежде казался жалким. Он посмотрел на неё, ожидая чуда, но чуда не случилось. Марина стояла прямая, как струна, и в её взгляде не было ни жалости, ни злости. Только спокойное, ледяное море осознания собственной правоты.
– Я понял, – выдавил он и направился обратно в коридор. – Прощай, Марин.
– Ключи оставь на тумбочке, – напомнила она, не оборачиваясь.
Дверь хлопнула, и звук этот утонул в раскате грома. Гроза наконец-то добралась до города. Марина потянулась и с хрустом расправила плечи. Она прошла на кухню, взяла из холодильника начатую бутылку и, не доставая бокала, сделала глоток прямо из горла. Потом подошла к раковине и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Лицо было спокойным. Уголки губ чуть приподнялись вверх.
– Ну, здравствуй, – сказала она своему отражению. – С выздоровлением тебя.