Вместо эпиграфа — абсурдный диалог из книжного магазина:
— Девушка, а у вас есть «Generation П»?
— Ой, а вы не знаете, что Пелевина убрали с полок?
— В смысле? Его-то за что?
— Говорят, он покинул страну и тайно спонсирует киберспортсменов-уклонистов.
— Да ладно! А чемодан с Пелевиным у вас тогда на витрине зачем стоит?
— Тсс... Это коллекционное издание. Мы его держим для своих. Вы же понимаете: если обыск...
Это не совсем правда, но и не совсем вымысел. Мы живем в эпоху, когда грань между книгой и ее создателем истончилась до прозрачности. Мы требуем от писателя кристальной биографии, а если пятен на биографии больше, чем на рукописи, мы убираем книгу в мусорный бак истории.
Поговорим о том, как работает этот механизм в современной русской литературе, есть ли он на Западе, и главное — можно ли читать «Лолиту», зная, что творил Набоков в своем воображении, и стоит ли выкидывать томик Акунина, если его автор превратился в политического изгоя?
Часть 1. Русская рулетка: кого и за что «отменяют» у нас
В России «культура отмены» имеет специфический, вывернутый наизнанку характер. На Западе автора отменяют читатели, обиженные меньшинства или бдительные (завистливые) коллеги. У нас механизм запускается, как правило, сверху — через административный ресурс, патриотические медиа или гневные письма «общественности» (которой нет). Но итог один: книга перестает быть просто книгой. Она становится уликой на процессе, которого нет.
Вот три свежих кейса, где контекст съел текст, даже не прожевав.
Кейс №1: Борис Акунин. Анатомия падения
Случай Григория Чхартишвили — самый громкий, показательный и болезненный. Автор, чьи исторические детективы зачитывали до дыр все — от либеральной интеллигенции до охраны президентской администрации, — в одночасье превратился в «террориста и экстремиста» (формулировка официальная).
Книги изъяли из магазинов, издательство АСТ расторгло контракт, а некоторые муниципальные библиотеки даже устроили символические «чистки фондов». Казалось бы, здравствуй, новый 1937-й.
Но вот ирония: Акунин не писал политических манифестов. Его герой Эраст Фандорин — монархист и человек чести. Его тексты — это эскапизм чистой воды, бережное обращение с русским языком и либеральный гуманизм XIX века. Можно ли назвать роман «Азазель» экстремистской литературой? Только в том случае, если вы настроены против хорошего слога и сюжетных поворотов.
Акунин исчез из публичного поля, но продолжил писать. И тут возникает гастрономическая метафора: представьте, что вы узнали, что шеф-повар вашего любимого ресторана в соцсетях оскорбил вашу маму. Отравит ли это вкус супа? Возможно. Но сам суп от этого не перестанет быть томленым и наваристым. Мы возвращаемся к старому вопросу: можно ли отделить талант от носителя?
Кейс №2: Владимир Сорокин. Расчлененка как метафора
Сорокина пытались «отменить» задолго до нынешней волны. Еще в нулевых прокремлевские молодчики из движения «Идущие вместе» торжественно смывали его книги в унитаз (и это было самое концептуальное выступление из всех возможных, ведь сорокинский мир — это мир, где тело и клоака играют ключевую роль).
Сегодня Сорокина вычеркнули из школьной программы (где он и не должен был быть) и из чек-листов патриотических блогеров. Главная претензия — очернение русской идеи. Но Сорокин — это литературный авангард. Рубить ему голову за то, что его антиутопии мрачны, — всё равно что судить реку Волгу за то, что в ней утопилась Катерина из «Грозы».
Сорокин пишет о том, куда мы катимся, а не о том, куда хотели бы катиться чиновники. Отменять его — это демонстрировать дремучее непонимание природы художественного текста. Метафору нельзя судить по уголовной статье, иначе у нас за решеткой окажутся все сюрреалисты.
Кейс №3: Юлия Латынина. Жанр как алиби
С Латыниной сложнее всего. Она не просто писатель-фантаст, она публицист с резкой антивоенной и антипутинской позицией. Ее романы — например, цикл «Вейская империя» — это жесткая сатира на российскую государственность.
Ее отменили по полной программе: вычеркнули из эфиров, заклеймили «иноагентом» и демонизировали. Но вот что любопытно: ее фантастические романы были написаны задолго до текущих событий. Это пророческая литература. Когда мы убираем Латынину с полок, мы не боремся с пропагандой, мы просто пытаемся заткнуть рот Кассандре, предсказания которой сбываются. Это попытка вычеркнуть реальность, убив ее зеркало.
Часть 2. Загнивание Запада: как там «отменяют» своих
Было бы лицемерием утверждать, что «культура отмены» — это исключительно русская дикость. Запад подарил нам этот термин и довел его до совершенства абсурда. Но там механизм тоньше: там отменяют не за политику (за нее как раз награждают), а за этику, мораль и нарушение групповых границ.
Пример 1: Джоан Роулинг против всего мира
Кейс «мамы Гарри Поттера» — хрестоматийный. Роулинг посмела усомниться в догмах современной гендерной теории, заявив, что биологический пол существует. Либеральный мир тут же отрекся от своей главной сказочницы. Актеры франшизы демонстративно плевали ей в спину, а фанаты жгли книги и вырезали упоминания о ней из канона.
Ирония: книги о Гарри Поттере — это история о терпимости, любви и борьбе с дискриминацией. Сама писательница вложила в уста Дамблдора всё, что нужно для толерантности. Но личное мнение Джоан перечеркнуло магию. Вопрос к читателю: вы перестали любить Хогвартс оттого, что Роулинг не нравятся менструирующие мужчины в женских туалетах? Если да, то поздравляю, вы отделяете искусство от художника ровно настолько, насколько вам удобно.
Пример 2: Айзек Азимов и харассмент
Недавно вскрылись мемуары, где коллеги по цеху обвиняли покойного классика фантастики в том, что он настойчиво лапал женщин в лифтах во время конвентов. Азимов — глыба, автор «Трех законов робототехники», человек, подаривший нам мечту о космосе. Ждать ли нам сноса памятников и изъятия «Академии» из библиотек?
Нет. Потому что Запад тоже лицемерен. Отменить можно живого, а мертвый классик — это коммерческий актив. Пока рейтинги падают у живых блогеров, мертвого классика можно списать на «дух времени». Это доказывает, что «культура отмены» — это не этика, а публичная порка. Бьют тех, кто может дать сдачи, а точнее, почувствовать боль.
Американский горький хоррор: Нил Гейман
Случай с Гейманом неоднозначен. Прозвучали обвинения в сексуализированном насилии. От человека, чьи тексты воспитывали чувство эмпатии, такого не ждал никто. Издательства и стримминги мигом приостановили проекты. Это случай, когда «разделять» почти невозможно. Но опять же, «Песочный человек» и «Американские боги» уже не принадлежат Нилу. Они принадлежат мировой культуре. Автор, создав текст, умирает не физически, а символически. Он больше не хозяин смыслов.
Часть 3. А стоит ли читать этих мерзавцев?
Вот мы и подошли к кульминации. Допустим, автор — подлец, предатель, хам, насильник или просто человек с чуждыми вам убеждениями. Отражается ли это на качестве текста?
Ответ, который всех бесит, но является правдой: нет, не отражается.
Литературное качество — это способность складывать слова в миры. Это навык, который тренируется годами. Политическая позиция или моральная чистота не сделают метафору сочнее, а сюжет — острее. Если вы откажетесь от чтения романа «Лолита», вы потеряете лучший в истории роман о запретной страсти, написанный сложнейшим, изысканным языком. Да, Набоков писал о педофилии. Да, его взгляды были снобистскими. Но если исключить его из литературы, язык станет беднее.
Возьмем Сервантеса. У него были рабы. Возьмем Достоевского. Он был игроманом, проигравшим в рулетку последние штаны, и антисемитом. Возьмем Хемингуэя. Бил жен. Все они были «неудобными» людьми. Читать книги мерзавцев не просто можно, нужно, потому что «мерзавец» в литературе — это состояние души, выплеснутое в текст. Там оно перегорает и становится искусством.
Чтение — это мазохистский акт вглядывания в бездну. Если вы будете читать только кристально чистых авторов, ваш рацион сократится до детских раскрасок и патриотических передовиц (хотя и там есть повод для кхе-кхе, вспомним Ильина...).
Часть 4. Почему отменять — глупо. Исторический аргумент
«Культура отмены» подается как нечто новое, как мода на стигматизацию в соцсетях. Но это лишь новейшая упаковка старой советской забавы — травли.
Давайте вспомним историю:
- Борис Пастернак. Ладно бы просто «отменили». Его выживали, заставляли отказаться от Нобелевской премии, называли предателем и свиньей. А потом «Доктор Живаго» пережил и Хрущева, и Союз. Сейчас это скрепа русской культуры. Где те критики, что плевались в 1958 году? Их смыло в унитаз истории, а текст остался.
- Иосиф Бродский. Его судили за тунеядство. По сути, «отменили» физически: сослали, запретили печататься, затравили в газетах. Это была не отмена, а попытка убить. Бродский отвечал: «Я не в изгнании, я в послании». Когда поэт уехал, его стихи вернулись. Сейчас поэзию Бродского цитируют те самые структуры, которые когда-то «шили» ему дело. Исторический бумеранг работает безотказно.
- Процесс Синявского и Даниэля. Классический пример, где литературу судили уголовно. Их посадили за то, что и как они писали (за антисоветчину). Сегодня их тексты изучают филологи, а судьи тех лет забыты. Это доказательство того, что в конфликте между литературой и тюрьмой всегда побеждает литература.
Текст умнее автора
Когда мы отменяем писателя, мы расписываемся в собственной трусости. Мы боимся, что чужая мысль заразит нас, переформатирует. Но текст отличается от автора так же, как ребенок отличается от отца. Можно ненавидеть родителя, но любить его детей.
Отмена — это ярмарка тщеславия. У нее короткий срок годности. Пройдет пять лет, политическая конъюнктура изменится, и книги снова вернутся на полку. Вопрос лишь в том, зачем нам ждать эти пять лет? Может, просто читать книги, оставив автора наедине с его грехами и его клавиатурой?
Есть мысли? Делитесь! Симпатии? Взаимно, ставьте сердце. Хотите больше книжного контента в ленте? Подпишитесь и обновите личный список добрых дел) Всем чаю!