– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? – голос Петра навис над ней с балкона второго этажа.
Вера остановилась у лавочки, на которой сидела минуту назад. Она просто вышла подышать – утро было свежим, небо чистым, и она хотела постоять в тишине, пока во дворе никого нет. Но Пётр, видимо, караулил её.
– Ты хоть понимаешь, что я тебе не враг? – продолжал он, перегибаясь через перила. – Я тебе по-человечески говорю, а ты нос воротишь, как будто я хуже собаки.
Вера подняла глаза. Пётр был в своей привычной позе – локти на перилах, подбородок вперёд, голос на весь двор.
– Я не ворочу, – сказала она тихо. – Я просто стою.
– Стоит она! – Пётр хмыкнул. – Да ты неделю уже отворачиваешься, когда я мимо иду. Что я тебе сделал, Вера? Ну, скажи?
Она молчала. Ей нечего было сказать. Он не сделал ей ничего конкретного – просто каждый раз, когда видел её, находил повод уколоть. То замечание про старый халат. То насмешку о том, что она одна живёт. То вопрос: «Не надоело тебе в четырёх стенах?»
– Да что ты молчишь, как рыба? – он повысил голос. – Или думаешь, что ты лучше всех? Живёшь одна, никому не нужна, вот и ходишь по двору, как привидение, людей пугаешь.
Слова ударили, как хлыст. «Никому не нужна». Она стояла неподвижно, только пальцы сжались в карманах пальто.
– Я пошла, – сказала она.
– Пошла она! – Пётр махнул рукой и скрылся за балконной дверью.
Вера медленно пошла к подъезду. Шаги были тяжёлыми. Не от усталости, а от тяжести, которая легла на грудь.
*****
Она жила одна уже четыре года. Муж ушёл, просто собрал чемодан и уехал к другой. Сказал, что не может больше смотреть на её вечную тишину. Вера тогда не спорила. Она вообще редко спорила. С детства привыкла быть удобной – молчать, когда хочется кричать, кивать, когда хочется возразить. Эта привычка осталась навсегда.
Работала она мастером маникюра. Не в салоне – на дому, в маленькой комнате, которую оборудовала под кабинет. Стеклянный столик, лампа, баночки с лаками, стерилизатор. Клиентки – женщины из дома, из соседних домов. Обычные: продавщицы, кассирши, пенсионерки. Вера делала им аккуратные ногти, слушала их истории, а сама молчала.
Пётр жил этажом выше. В прошлом – прораб на стройке. Привык, что все его слушаются. Жена ушла лет пятнадцать назад, дети разъехались, звонили раз в месяц. Он заполнял пустоту громкостью. Стучал молотком по батареям, кричал в подъезде, включал телевизор на полную мощность.
Вера слышала этот телевизор каждую ночь. Он работал до одиннадцати, потом замолкал. И в этом молчании она засыпала. Странно, но звук чужой жизни успокаивал её. Значит, кто-то есть за стеной. Значит, мир не кончился.
Но после того утра она перестала здороваться.
Теперь, когда Пётр выходил из подъезда, Вера отворачивалась или делала вид, что ищет что-то в сумке. Она не хотела слышать его голос. Она хотела исчезнуть. И он, кажется, наслаждался этим.
– Я что, заразный? – сказал он как-то, проходя мимо. – Или гордая очень?
Она не ответила. Она смотрела в стену и считала до десяти.
Прошло десять дней. Однажды вечером Вера сидела на кухне, перебирала старые квитанции, раскладывала их по конвертам. И вдруг поняла: тихо. Совсем тихо.
Ни голоса. Ни телевизора.
Она подошла к стене, приложила ладонь к холодным обоям. Тишина была гулкой, как в пустом коридоре.
Ночью она не спала. Прислушивалась. Ничего.
*****
Наутро она вышла в подъезд и увидела: из почтового ящика Петра торчали газеты. Две штуки. Вчерашняя, и ещё одна, совсем свежая. Он всегда забирал их каждое утро, ровно в восемь, когда выходил курить. Вера знала этот ритуал. Слышала, как хлопает дверца ящика, как шуршит бумага, как Пётр чертыхается, если газета застряла.
Сегодня было тихо. Газеты торчали из ящика, как забытые.
Она подошла, вытащила их, сложила стопкой. И замерла. Где-то там, за дверью его квартиры, не было ни звука. Ни шагов. Ни кашля.
Она постучала. Никто не открыл.
Потом ещё раз – сильнее.
За дверью послышалось движение, глухое, тяжёлое. Пётр открыл – левой рукой. Правая висела вдоль тела неестественно, запястье распухло, кожа была синей.
– Упал, – сказал он хрипло. – Ночью. Поскользнулся в коридоре. Телефон разбил, когда падал. Осколки, экран чёрный. Не могу никому позвонить.
Он стоял в старой майке, бледный, злой на себя, и смотрел в пол.
Вера молча взяла его за здоровую руку, отвела в комнату, усадила на диван.
– Я вызову, – сказала она.
Она достала свой телефон, набрала 103. Пока говорила с диспетчером, Пётр сидел на диване и не поднимал глаз. Он не просил о помощи. Он просто сидел и ждал, когда она закончит.
Скорая приехала через двадцать минут. Перелом, гипс, больница.
*****
Через три дня он вернулся. Один. С пакетом таблеток и перевязанной рукой. Вера видела из окна, как он идёт по двору, глядя под ноги, и еле перебирает ногами.
Она вышла к нему, взяла пакет.
– Я сам, – сказал он, но без злости.
– Идите за мной, – сказала она.
Она завела его в квартиру. Прошла на кухню, достала из холодильника тарелку с гречкой и котлетой. У неё всегда было готово. Она не умела есть в одиночку, всегда варила на двоих.
– Садитесь.
– Вера, – сказал он, садясь. – Ты…
– Ешьте, – перебила она. – Потом поговорим.
Он начал есть левой рукой, неловко, но не жаловался. Она села напротив и молча смотрела. Она ждала, что он скажет что-то злое. Что он не примет помощь. Что он будет выкручиваться.
Но он молчал и ел.
– Ты извини, – сказал он вдруг, не поднимая глаз. – Я тогда… наговорил. Дурак я.
Вера помолчала.
– Я знаю, – сказала она. – Вы всегда были громким.
– Мои дети не приедут, – сказал он глухо. – Сказали: «Сам виноват». И они правы.
– Может быть, – сказала она.
Он поднял на неё глаза. Серые, уставшие, без привычной командирской искры.
– Почему ты помогаешь мне? – спросил он. – Я же тебя унизил.
Она поднялась, взяла пустую тарелку.
– Потому что вы мне сказали правду, – сказала она. – Я никому не нужна. Но я могу быть нужна вам.
Она пошла мыть посуду. Пётр сидел на кухне и молчал.
*****
Вечером, в девять, из-за стены снова зазвучал телевизор. Сериал про войну. Вера лежала на диване, слушала этот знакомый шум, и впервые за долгое время ей не хотелось молчать.
Она взяла телефон, набрала номер племянницы.
– Привет, – сказала она. – Как ты?
Племянница удивилась, но ответила. Они проговорили пятнадцать минут.
А телевизор за стеной играл до самой ночи.