Автобус остановился у старого магазина — единственного места в деревне, где ещё теплилась какая-то жизнь. Андрей вышел последним. Поправил воротник дорогой куртки, огляделся.
Двадцать лет.
Двадцать лет он не был здесь. С тех пор как уехал в город — в общежитие, потом в институт, потом работа, карьера, семья, развод, снова работа. Жизнь закрутила, завертела, выжала и отбросила. И вот теперь — сорок пять, седина в висках, хорошая должность в строительной фирме, квартира в Москве. Всё есть. Только внутри пустота, которую не заполнить ни деньгами, ни делами.
Он пошёл по дороге. Деревня изменилась, но и не изменилась вовсе. Те же покосившиеся заборы, те же старые тополя у реки, тот же запах сырой земли и дыма из печных труб. Только домов стало меньше. Некоторые стояли заколоченные, с пустыми глазницами окон. Народ уезжал. Молодёжь подавалась в город, а старики — кто в райцентр к детям, кто на погост.
Дом матери стоял на пригорке. Андрей ещё издали увидел его — серый, осевший, с прохудившейся крышей. Сердце защемило. Он шёл и думал: а что он ей скажет? «Здравствуй, мам, я вернулся»? После двадцати лет молчания?
Звонков было мало. Поначалу, в институте, звонил раз в месяц — денег на междугородку не хватало. Потом появились дела, закрутился — раз в полгода. Потом и вовсе перестал. Присылал переводы — исправно, каждый месяц, по пять-десять тысяч. Думал — этого достаточно. Помогаю ведь.
Достаточно?
Калитка скрипнула. Во дворе было чисто — подметено, ни соринки. У крыльца лежала охапка дров, аккуратно сложенная. Андрей поднялся на крыльцо, остановился перед дверью. Постучал.
Долго никто не открывал. Он уже хотел стучаться снова, когда дверь медленно отворилась.
На пороге стояла старуха.
Он не сразу узнал её. Худенькая, сгорбленная, в застиранном ситцевом платке и старом шерстяном платье. Лицо изрезано морщинами, как кора старой сосны. Глаза — выцветшие, бледно-голубые, но смотрят прямо, ясно, без старческой мути.
— Мама… — выдохнул Андрей.
Она молчала. Смотрела на него долго, внимательно, будто изучала.
— Андрюша, — сказала она наконец. Голос был тихий, но твёрдый. — Проходи.
В доме пахло травами и сыростью. Всё та же печь, тот же стол у окна, те же фотографии на стене. Андрей заметил свою — школьную, где ему пятнадцать. Рядом висели другие, поновее. Их он прислал по почте: вот он в костюме на выпускном, вот на фоне новостройки, которую возводила его фирма, вот с женой — ещё с первой, давно уже чужой.
Мать села на лавку, сложила руки на коленях. Андрей стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть.
— Садись, — сказала она. — Рассказывай.
Он сел. Рассказал. Про работу, про Москву, про то, что развёлся, что детей нет. Мать слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, повисла тишина. Долгая, тяжёлая.
И тогда она спросила:
— Ты зачем вернулся, сынок?
Он вздрогнул. Вопрос был простой, но в нём было что-то такое, отчего всё приготовленное, все красивые слова о том, что «соскучился», «хочу помочь», «давай перевезу тебя в город», — всё это рассыпалось в прах.
— Я… я хотел тебя увидеть, — сказал он неуверенно.
— Увидеть, — повторила она. — Двадцать лет не видел. И вот — увидеть. А что дальше? Увидел и обратно?
— Мам, я приехал за тобой. Давай заберу тебя. В городе врачи хорошие, квартира у меня большая, места хватит. Будешь жить как человек.
Она усмехнулась. Не зло, а как-то горько.
— Как человек, — сказала она. — А я, выходит, не человеком тут живу?
— Я не это…
— Знаешь, Андрюша, — перебила она, и голос её вдруг стал звонче, твёрже. — Я тут тридцать лет живу с тех пор, как отец твой помер. Ты уехал — мне сорок пять было. Молодая ещё, могла бы и сама в город податься. Но осталась. Дом держала. Думала — вернёшься. Сначала каждый день ждала. Потом — раз в неделю к автобусу выходила. Потом поняла: не придёшь.
Андрей опустил голову.
— Деньги ты слал, — продолжала она. — Спасибо. Я их почти не тратила. Вон, в комоде лежат, все до копейки. На что мне тут тратить? Картошка своя, огород, пенсия. А деньги твои — я их на похороны откладывала.
— Мам, перестань…
— Нет, ты послушай. Ты двадцать лет не приезжал. У меня сердце болело — не приезжал. Крыша текла — не приезжал. Сестра твоя, Валя, померла пять лет назад от рака — не приезжал. Я одна её хоронила. Одна.
Она замолчала. Потом добавила тихо:
— А теперь ты приехал. И говоришь — в город, в квартиру. Зачем? Чтобы я тебе там не мешала? Чтобы совесть успокоить?
Андрей молчал. Ком стоял в горле.
— Ты прости меня, сынок, — сказала мать. — Я не со зла. Я просто понять хочу. Ты зачем вернулся? Не сейчас — вообще. Зачем люди возвращаются через двадцать лет? Когда уже всё прошло? Когда уже и ждать перестали?
У Андрея задрожали губы. Он хотел сказать что-то важное, правильное, но слова не шли. Он вдруг понял: ответа нет. Того ответа, который бы всё исправил, не существует.
— Я дурак, мам, — сказал он глухо. — Просто дурак.
— Дурак, — согласилась она и вдруг улыбнулась. — Весь в отца. Тот тоже сначала наделает, а потом жалеет.
Она встала, подошла к плите.
— Ладно. Чаю попьём. С мятой. Я в этом году много мяты насобирала.
Андрей сидел и смотрел, как она хлопочет у печки — маленькая, сухонькая, с узловатыми пальцами. И думал о том, что слова — это всего лишь слова, а жизнь — она в другом. В том, как мать наливает чай. В том, как скрипят половицы под её ногами. В том, как пахнет мятой и старым деревом.
Исправить ничего нельзя. Двадцать лет не вычеркнешь. Но, может, ещё не поздно что-то начать заново?
— Мам, — сказал он. — А давай я пока поживу тут? С тобой? Хотя бы месяц.
Она обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом, и в её бледных глазах мелькнуло что-то, чего он не видел давно. Может, надежда. Может, просто тепло.
— Поживи, — сказала она. — Места много. Только смотри: если опять уедешь — больше не приезжай. Второго раза я не выдержу.
Андрей кивнул. И впервые за много лет почувствовал, что он дома.