Я выгнал сына из-за деревенской жены, а через 3 года приехал хвастаться и обалдел от того, что увидел в Хомяково
Владимир Тимофеевич Князев выехал из города в половине восьмого утра. За окном его черного внедорожника проплывали сначала серые коробки новостроек, потом унылые промзоны, а затем и вовсе бескрайние поля, поделенные на аккуратные частные наделы. Дорога была ровной, почти пустой, и он позволил себе немного расслабиться, откинувшись на кожаный подголовник.
На соседнем сиденье лежала папка с документами, которые он вчера вечером собирал второпях. Старые договоры купли-продажи, уставные документы его фирмы, несколько чистых бланков с печатями. Он сам толком не знал, зачем везет их с собой, но интуиция, выработанная за годы ведения бизнеса, подсказывала, что бумаги могут пригодиться. Особенно теперь, когда все пошло наперекосяк.
Последние три года пролетели как один бесконечный праздник. Сразу после того, как Артем хлопнул дверью, Владимир Тимофеевич почувствовал странное облегчение. Никаких нотаций, никакого осуждения во взгляде, никакой ответственности. Он с головой окунулся в удовольствия, которые мог себе позволить пятидесятилетний мужчина с деньгами и без обязательств. Дорогие рестораны, молодые спутницы, спонтанные вылеты в Европу на уикенды, ночные клубы, в которых он чувствовал себя нелепо, но упрямо продолжал их посещать.
Сначала он тратил свои. Потом, когда ликвидность стала падать, начал выводить деньги через сомнительные схемы, которые ему подсказал старый знакомый, имевший опыт работы в теневом секторе. Это казалось простым и безопасным: обналичка через подставные фирмы-однодневки, фиктивные договоры на оказание консультационных услуг, завышенные сметы на ремонт офисных помещений. Владимир Тимофеевич искренне верил, что контролирует ситуацию.
Он ошибался.
Звонок от Романа Сергеевича, его бывшего однокурсника, а ныне сотрудника областной налоговой инспекции, раздался три дня назад.
— Володя, ты только не паникуй, но я обязан тебя предупредить. К нам поступил запрос из центрального аппарата. Твоей фирмой заинтересовались очень серьезные люди. Я не знаю, кто именно дал наводку, но у них на руках уже есть копии твоих контрактов за последние два года. Это пахнет не просто выездной проверкой, это пахнет уголовным делом.
Уголовное дело. Эти слова прозвучали как приговор. Владимир Тимофеевич тогда долго сидел в своем кабинете, глядя на фотографию в рамке, где он стоял в обнимку с сыном на выпускном Артема. Артем тогда только окончил университет, улыбался открыто и смотрел на отца с гордостью.
Теперь эта гордость обернулась ненавистью. Артем выбрал не его.
Владимир Тимофеевич тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, и прибавил громкость магнитолы. Играло что-то бодрое, ретроспективное, из девяностых. Он подпевал, не попадая в ноты, и представлял себе картину, которую увидит через час-полтора.
Хомяково. Он помнил это название только потому, что однажды Артем вскользь упомянул его в их последнем разговоре. Какая-то глушь, где даже асфальтовая дорога заканчивается километров за десять до въезда. Владимир Тимофеевич ожидал увидеть покосившиеся деревянные избы, колодцы с ведрами и грязь по колено. Наверняка Артем с женой и тремя детьми ютятся в доме ее родителей. Грязь, нищета, пеленки, сохнущие на веревках, перекошенный забор и вечно лающая собака.
Он усмехнулся.
— Посмотрим, сынок, как ты запел теперь. Наверное, уже локти кусаешь, что отказался от моих денег. Наверное, жена твоя каждый день тебя пилит за то, что ты такой дурак. Наверное, дети голодные, а ты работу нормальную найти не можешь.
Он придумывал эти диалоги в своей голове, и они приносили ему странное, болезненное удовлетворение. Он представлял, как подъедет к дому на своей дорогой машине, как выйдет вальяжно, поправит воротник пальто и увидит вытянувшееся от стыда лицо Артема. Он даже приготовил несколько фраз, которые должны были добить сына окончательно.
Но реальность, которая ждала его в Хомяково, не имела ничего общего с этими фантазиями.
Первым звоночком стал сам въезд в деревню. Вместо разбитой грунтовки он увидел свежеуложенный асфальт. Ровный, черный, с аккуратными обочинами и новой разметкой. Дорога вела прямо к центру, и по обеим ее сторонам стояли добротные кирпичные дома с металлочерепицей на крышах. У некоторых во дворах были припаркованы новенькие автомобили.
Владимир Тимофеевич нахмурился. Он сверился с навигатором. Тот показывал, что адрес находится впереди, метрах в трехстах.
Он проехал еще немного и вдруг резко ударил по тормозам. Перед ним возвышался двухэтажный особняк из бежевого кирпича, облицованный декоративным камнем. Панорамные окна первого этажа отражали солнечный свет. Крыша из темной черепицы была украшена аккуратными мансардными окнами. Вокруг дома простирался ухоженный газон с высаженными туями, а чуть поодаль виднелась большая беседка с мангальной зоной.
Но больше всего Владимира Тимофеевича поразила детская площадка. Она была сделана на заказ: деревянный домик с горкой, качели, песочница под тентом и маленький батут. А на этой площадке играли три девочки в одинаковых ярких комбинезонах.
Тройняшки.
У него перехватило дыхание. Он заглушил двигатель и вышел из машины, забыв закрыть дверь. Ноги сами понесли его ближе к забору. Он вцепился пальцами в металлические прутья и уставился на дом, не в силах оторвать взгляд.
Девочки звонко смеялись. Они были абсолютно похожи друг на друга: светлые волосы, заплетенные в косички, круглые щеки, ямочки на подбородке. К ним то и дело подходила молодая женщина в легком летнем платье. Она поправляла им панамки, давала попить из бутылочек и что-то ласково говорила.
Это была Анжела. Но как она изменилась. Владимир Тимофеевич помнил ее по одной-единственной встрече три года назад. Тогда она показалась ему испуганной, зажатой, одетой в дешевую кофту с чужого плеча. Сейчас перед ним стояла уверенная в себе, красивая женщина с прямой спиной и спокойным, полным достоинства взглядом. Она никуда не спешила, не суетилась, не кричала на детей. Во всех ее движениях чувствовалась хозяйка.
— Эй, мужчина, вы к кому?
Владимир Тимофеевич вздрогнул от неожиданности. Справа от него остановился велосипедист, пожилой мужчина в клетчатой рубашке и соломенной шляпе. На вид ему было лет шестьдесят пять. Он смотрел на гостя с любопытством и легкой подозрительностью.
— Я... Я, наверное, адресом ошибся, — пробормотал Владимир Тимофеевич, отступая на шаг. — Искал Князева Артема Владимировича.
— Так это здесь он и живет, — кивнул велосипедист. — Вот его дом. Красавец, правда? Сами строили, без всяких кредитов и ипотек. За два года с нуля подняли. Артему Владимировичу все районные обязаны. Он тут такое дело развернул, такая мощь пошла, что весь район ожил. А вы ему кем будете?
— Никто, — быстро ответил Владимир Тимофеевич и, не оборачиваясь, пошел обратно к машине. — Просто... по работе. Извините, мне пора.
Он сел за руль, захлопнул дверь и несколько минут просто сидел в тишине. Руки его дрожали. В висках стучало.
Что это было? Откуда? Как его сын, которого он выгнал без копейки денег, без связей, без поддержки, смог построить все это за каких-то три года?
Он достал из бардачка старое письмо. То самое, которое Артем прислал ему через два месяца после ухода. Тогда Владимир Тимофеевич даже не открыл его, швырнул в ящик стола и забыл. Теперь он разорвал конверт. Внутри лежал короткий текст, написанный аккуратным почерком сына: «Папа, я не держу на тебя зла. Мы с Анжелой решили жить своим трудом. Здесь, в Хомяково, у нас появился шанс. Если захочешь увидеть внучек, приезжай. Адрес найдёшь на обороте. Артем».
Внизу был приписан адрес и номер телефона.
Владимир Тимофеевич скомкал письмо и бросил его на пол. Гнев, обида, зависть и какое-то новое, незнакомое ему чувство – уважение? – смешались в его душе в гремучий коктейль. Он не мог сейчас идти к сыну. Не мог предстать перед ним в таком состоянии, проигравшим, растерянным, жалким. Он должен сначала все выяснить.
Он завел мотор и поехал обратно в центр деревни. Там он заметил вывеску «Гостиница у реки» и направил машину к ней. Это было двухэтажное деревянное здание с небольшой парковкой и открытой верандой. На веранде за одним из столиков сидела женщина в униформе и пила чай.
— Добрый день, у вас есть свободные номера?
— Да, конечно, проходите.
Администратором оказалась та самая женщина с веранды, которую звали Людмила Петровна. Полная, лет пятидесяти, с добродушным лицом и любопытными глазами. Она провела гостя в холл, оформленный в стиле русской усадьбы, протянула анкету и ключ.
— Вы по делам или как?
— По делам, — уклончиво ответил Владимир Тимофеевич. — Скажите, а что это за особняк такой на въезде? Кирпичный, двухэтажный, с детской площадкой. Я мимо проезжал, впечатлился. Чей он?
Людмила Петровна оживилась.
— Ах, вы про дом Артема Владимировича. Так это наша гордость. Вы не представляете, что здесь было три года назад, когда они с Анжелой только приехали. Деревня умирала. Люди уезжали в город, работы не было, молодежь спивалась. А он пришел и сказал: будем строить крестьянско-фермерское хозяйство.
— Откуда у него деньги? — резко перебил Владимир Тимофеевич, не скрывая раздражения. — Ему отец помогал?
Людмила Петровна удивленно посмотрела на гостя.
— Нет, что вы. Он рассказывал, что с отцом у него отношения разладились еще до переезда. Говорил, что тот его из дома выгнал за то, что он на деревенской женился. Артем Владимирович всего добился сам. Сначала взял заброшенные поля в аренду за копейки, потому что они никому не были нужны. Потом выиграл грант от министерства сельского хозяйства, как молодой специалист. Вы не смотрите, что он молодой, он башковитый. Бизнес-план написал так, что комиссия ахнула. Потом еще кредит дали на развитие. И пошло-поехало. Сейчас у него теплицы, ферма, своя техника. Он уже договоры с крупными сетевыми магазинами заключает. У него оборот, страшно сказать, на сотни миллионов рублей идет.
Владимир Тимофеевич медленно опустился на стул в холле. В горле у него пересохло.
— Вы говорите, грант от министерства? Но он же сопляк, ему двадцать два года было. Кто ему поверил?
— Поверили, — пожала плечами Людмила Петровна. — Потому что дело говорит. Анжела, жена его, ему активно помогает. Она у нас вообще золотой человек. Всех местных бабушек знает по именам, кому лекарство привезет, кому с ремонтом поможет. Они вместе создали такое, знаете, настоящее семейное предприятие. Ни скандалов, ни дрязг. Все на доверии и уважении. А вы ему случайно не родственник?
Владимир Тимофеевич вздрогнул. Он встал, взял ключ и сухо ответил:
— Нет, я уже говорил, никто. Просто бизнесмен из города. Ищу партнеров.
Он поднялся в свой номер, запер дверь и долго стоял у окна, глядя на деревню, которая в свете предвечернего солнца казалась утопающей в зелени и благополучии.
Этого не могло быть. Его сын, которого он считал безвольным романтиком, обставил его самого. Обставил чисто, честно, без всяких грязных схем. Построил бизнес, о котором Владимир Тимофеевич в его возрасте мог только мечтать. И все это – без отцовских денег, без связей, без поддержки.
А теперь Артем еще и спасет меня, с горечью подумал он. Если согласится.
Владимир Тимофеевич достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон. На экране высветился пропущенный звонок от Романа Сергеевича. Он набрал номер обратно.
— Рома, привет. Да, я на месте. Нет, пока не разговаривал. Слушай меня внимательно. Мне нужно знать, можно ли переоформить часть активов на родственника, если этот родственник уже имеет статус главы крестьянско-фермерского хозяйства. Да, я серьезно. Нет, я не сошел с ума. Просто у меня тут вскрылись неожиданные обстоятельства. Я перезвоню.
Он сбросил вызов и снова уставился в окно.
Завтра он пойдет к Артему. Но сегодня ему нужно было понять, как вести себя с человеком, которого он презирал и перед которым теперь оказался в долгу. Как просить прощения у того, кому желал краха. И как убедить сына, что он, Владимир Тимофеевич Князев, все еще нужен.
Где-то внизу, на детской площадке, продолжали смеяться три девочки. Его внучки. Которых он никогда не видел и которые даже не знали о его существовании.
Он закрыл лицо руками. Ему было пятьдесят три года, и впервые в жизни он не знал, что сказать.
Ночь он провел без сна. Он то ходил по комнате, то листал какие-то бумаги из своей папки, то снова подходил к окну и смотрел в темноту, где далеко, на краю деревни, светились огни того самого особняка. Он пытался представить, как Артем сидит сейчас в своей гостиной, пьет чай с женой и обсуждает планы на будущее, совершенно не догадываясь, что отец находится в километре от него и обдумывает, как переписать на него свои проблемы.
Но больше всего Владимира Тимофеевича мучило другое. Он пытался вспомнить лицо Артема в их последнюю встречу. Твердое, спокойное, без тени сомнения. Тогда он принял это за глупую самоуверенность мальчишки. Теперь он понимал, что это было достоинство.
И это достоинство он, Владимир Тимофеевич, собирался завтра растоптать. Но теперь уже не ради мести, а ради спасения собственной шкуры.
Утро встретило его тяжелой, свинцовой головной болью. Он задремал только под утро, сидя в кресле у окна, и теперь шея затекла так, что повернуть голову вправо стоило ему настоящих усилий. В маленьком гостиничном номере пахло пылью и старыми обоями. На тумбочке тихо жужжал телефон, принимая сообщения с городского номера, но он не стал их читать. Он и так знал, что пишет Роман Сергеевич: скорее всего, предупреждает, что проверяющие уже запросили банковские выписки и тянуть дальше нельзя.
Он подошел к зеркалу в ванной и с трудом узнал себя. За одну бессонную ночь он как будто постарел на пять лет. Мешки под глазами, щетина, серый оттенок кожи. Взгляд стал тяжелым и воспаленным. Он плеснул в лицо холодной водой, но легче не стало.
Одевался он долго и тщательно. Надел свежую рубашку, повязал галстук, проверил, как сидит пиджак. Одежда была его доспехами, привычной защитой от внешнего мира. Он не мог позволить себе выглядеть жалким перед сыном, даже если внутри все дрожало и рассыпалось.
В восемь утра он спустился вниз. Людмила Петровна уже хлопотала на кухне, и запах свежих блинов смешивался с ароматом кофе. За одним из столиков сидел тот самый пожилой мужчина на велосипеде, которого он встретил вчера у дома Артема. Они встретились взглядами, и Владимир Тимофеевич поспешно отвернулся.
— Доброе утро, — поздоровалась Людмила Петровна. — Завтракать будете?
— Только кофе. Черный, без сахара.
Он сел за дальний столик у окна и сделал вид, что изучает свои бумаги. На самом деле он просто тянул время. Ему нужно было собраться с мыслями перед разговором, который он планировал уже несколько часов подряд.
В его голове созрел план. Не идеальный, но единственно возможный. Он придет к Артему не как проситель, а как отец, который решил восстановить справедливость. Он скажет, что все эти три года ошибался, что разлука пошла ему на пользу и он многое переосмыслил. А затем, как бы между прочим, он упомянет, что готов вернуть сыну место в фирме и даже больше – сделать его генеральным директором. Артему всего двадцать пять лет, он молод и тщеславен, неужели он откажется от такого предложения? Статус, власть, деньги, все, о чем мечтает любой амбициозный человек. А если он согласится, то автоматически станет ответственным за все долги и махинации, которые Владимир Тимофеевич успел наворотить за последние три года.
Это была подлость. Он знал это. Но выбора у него не оставалось.
Он допил кофе, расплатился и вышел на улицу. Солнце уже поднялось над горизонтом, и деревня выглядела еще более ухоженной, чем вчера. По дороге шли люди, здоровались друг с другом, обсуждали какие-то местные новости. На газонах возле домов цвели бархатцы. В воздухе пахло скошенной травой.
До особняка он дошел пешком за пятнадцать минут. Теперь, при свете дня, дом выглядел еще внушительнее. Владимир Тимофеевич заметил детали, которые вчера ускользнули от его внимания: камеры видеонаблюдения по периметру, аккуратные подъездные дорожки, вымощенные тротуарной плиткой, и большую табличку на воротах: «КФХ Князев А.В. Прием по записи». Рядом был указан номер телефона и адрес электронной почты.
Он нажал кнопку вызова на домофоне. Через несколько секунд ответил женский голос – спокойный и мелодичный.
— Алло. Слушаю вас.
— Анжела? — Владимир Тимофеевич запнулся, не зная, как обратиться. — Это Владимир Тимофеевич. Я... Я приехал к Артему.
В динамике наступила пауза. Настолько долгая, что он успел подумать, будто связь оборвалась. Затем Анжела ответила, и в ее голосе не было ни гнева, ни страха, только спокойная сдержанность.
— Проходите. Ворота открыты.
Замок щелкнул, и тяжелые металлические створки плавно разъехались в стороны. Владимир Тимофеевич вошел во двор, стараясь держать спину прямо, но чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Двор был идеально ухожен. Справа от дома раскинулся небольшой яблоневый сад, слева – хозяйственная зона с гаражом на две машины и каким-то техническим помещением. Посередине, на аккуратном газоне, стояла та самая детская площадка, которую он разглядывал вчера через забор. Сейчас она была пуста, и качели неподвижно висели в утреннем воздухе.
На крыльцо вышла Анжела. Владимир Тимофеевич замер на полпути и уставился на нее, забыв о приличиях. Он помнил ее три года назад – растерянную девчонку в дешевой одежде, которая боялась поднять глаза и все время молчала, пока Артем спорил с отцом. Сейчас перед ним стояла совсем другая женщина. Высокая, стройная, с гладкими волосами, собранными в аккуратный узел, и легким макияжем. Она была одета в светлые брюки и блузку персикового цвета, на запястье поблескивали часы. Но главное изменилось не в одежде, а в осанке. Она больше не сутулилась и не прятала взгляд. Она смотрела прямо на него, спокойно и с достоинством.
— Доброе утро, Владимир Тимофеевич, — сказала она ровным тоном. — Артем скоро подойдет. Он на ферме, решает срочный вопрос с поставщиками. Проходите в дом.
— Доброе утро, — пробормотал он в ответ и, чувствуя себя незваным гостем, поднялся на крыльцо.
Внутри дом был еще более впечатляющим, чем снаружи. Просторная прихожая с высокими потолками, светлая гостиная с камином, обставленная дорогой, но не вычурной мебелью. На стенах висели фотографии в рамках: Артем с женой на фоне цветущего поля, тройняшки в смешных шапочках с помпонами, общий снимок на фоне трактора. Нигде не было видно ни пыли, ни беспорядка, чувствовалась женская рука.
Анжела провела его в гостиную и указала на диван.
— Присаживайтесь. Чай или кофе?
— Кофе, — машинально ответил он, но тут же спохватился и добавил: — Спасибо.
Она кивнула и вышла на кухню. Владимир Тимофеевич остался один. Он сидел на диване, обтянутом светлой тканью, и чувствовал себя лишним предметом в этом доме. Все здесь дышало спокойствием и уверенностью, которых у него самого не было уже давно.
Через пять минут в гостиную вошел Артем. Он был одет в рабочую одежду: джинсы, легкая куртка поверх футболки, на ногах – резиновые сапоги, испачканные землей. Он явно только что пришел с фермы. Лицо его раскраснелось, на лбу блестели капельки пота.
Владимир Тимофеевич встал. Отец и сын стояли друг напротив друга, разделенные расстоянием в несколько шагов и целой пропастью из обид и непонимания.
— Здравствуй, пап, — сказал Артем первым. Голос его был спокойным, но напряженным.
— Здравствуй.
Они замолчали. Владимир Тимофеевич вдруг осознал, что все заготовленные фразы, которые он репетировал вчера ночью, разом вылетели из головы. Он стоял и смотрел на сына, который изменился так же сильно, как его жена. Артем возмужал, раздался в плечах, на руках проступили мышцы. Он больше не походил на изнеженного студента престижного вуза. Перед ним стоял мужчина, привыкший к физическому труду и ответственности.
— Хороший у тебя дом, — сказал Владимир Тимофеевич наконец. — Я вчера мимо проезжал, увидел. Впечатляет.
— Спасибо. Мы старались.
В гостиную вошла Анжела. Она поставила на стол поднос с кофейником, двумя чашками и тарелкой печенья. Затем так же молча села в кресло у окна, сложив руки на коленях. Уходить она явно не собиралась.
— Я приехал поговорить, — начал Владимир Тимофеевич, садясь обратно на диван. — О нас. О семье. О будущем.
Артем сел напротив него и взял чашку с кофе. Жест был спокойным и неспешным, но Владимир Тимофеевич заметил, как напряглись мышцы на его челюсти.
— Я слушаю.
— Сынок, я понимаю, что был не прав. Я наговорил тебе тогда много лишнего. Я был зол, растерян, я не ожидал, что ты сделаешь такой выбор. Но ты оказался сильнее, чем я думал. Я увидел, чего ты добился, и... я горжусь тобой.
Артем молчал. Его лицо оставалось непроницаемым. Анжела тоже не проронила ни слова, только перевела взгляд на мужа, как будто ждала его реакции.
— Я хочу все исправить, — продолжил Владимир Тимофеевич. — Я уже не молод, мне пятьдесят три года. У меня есть бизнес, который я строил двадцать лет. Я хочу, чтобы ты вернулся в него. Не как наемный сотрудник, а как полноправный партнер. Более того, я готов сделать тебя генеральным директором.
Он сделал паузу, ожидая хоть какой-то реакции. Но Артем лишь чуть прищурился и продолжал слушать.
— Понимаешь, что это значит? Ты получишь готовый бизнес с оборотами, клиентской базой, контрактами. Тебе не придется вкалывать на ферме с утра до ночи, разбираться с грантами и кредитами. Ты станешь уважаемым человеком в городе, войдешь в деловую элиту. А твои дочери получат самое лучшее образование и будущее.
Артем медленно поставил чашку на стол.
— Пап, давай начистоту. Зачем тебе это нужно?
— Я же сказал. Я хочу исправить ошибки прошлого.
— Нет, — Артем покачал головой. — Ты никогда не делаешь ничего просто так. Я хорошо тебя помню. Если ты предлагаешь мне фирму, значит, у тебя проблемы. Серьезные проблемы. И ты хочешь переложить их на меня, да?
Владимир Тимофеевич почувствовал, как кровь отливает от лица. Он не ожидал, что сын окажется настолько проницательным. Он попытался изобразить обиду.
— Ты оскорбляешь меня. Я приехал с открытым сердцем...
— С открытым сердцем? — перебила его Анжела, и от звука ее спокойного голоса Владимир Тимофеевич вздрогнул. — Вы приехали с открытым сердцем, Владимир Тимофеевич? А три года назад, когда вы выгоняли Артема из дома, у вас было открыто сердце? Когда вы сказали, что вам не нужны внуки от колхозницы, у вас было открыто сердце?
Она говорила ровно, без крика, но каждое слово било точно в цель.
— Я погорячился тогда, — пробормотал он. — Я был не в себе.
— Три года, — продолжала Анжела. — Три года вы ни разу не позвонили, не спросили, как мы живем, родились ли дети, нужна ли нам помощь. Вы не приехали, когда я лежала на сохранении. Вы не приехали, когда родились ваши внучки. Вы не приехали, когда Артем брал свой первый грант и ночами не спал, потому что боялся не справиться. А теперь, когда у вас проблемы, вы вдруг вспомнили, что у вас есть сын, и решили, что он вам что-то должен?
Владимир Тимофеевич открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Артем взял жену за руку и слегка сжал ее, как будто благодаря за поддержку.
— Пап, я задам тебе прямой вопрос, — сказал он. — У тебя проблемы с законом?
Тишина в гостиной стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Владимир Тимофеевич почувствовал, как под мышками выступил холодный пот. Он мог соврать. Мог продолжать играть роль оскорбленного отца. Но что-то внутри него вдруг сломалось, и он понял, что врать больше не получится. Артем и Анжела смотрели на него так, как смотрят на человека, который уже проиграл.
— Да, — сказал он глухо. — Проблемы.
Артем кивнул, как будто ожидал именно этого ответа.
— Рассказывай. Подробно.
Владимир Тимофеевич взял свою чашку, глотнул уже остывший кофе и начал говорить. Сначала медленно, подбирая слова, потом все быстрее и быстрее. Он рассказал про звонок от Романа Сергеевича, про запрос из центрального аппарата налоговой службы, про липовые договоры и обналичку через подставные фирмы. Он рассказал, как выводил деньги в теневой сектор и как уверял себя, что контролирует ситуацию. Он признался, что наделал долгов и что теперь, если проверка дойдет до конца, ему грозит уголовное дело.
Артем слушал молча, не перебивая. Когда отец закончил, он встал и подошел к окну. Несколько секунд он стоял спиной к нему, глядя на свой цветущий сад.
— Три года назад ты выгнал меня из дома за то, что я выбрал любовь вместо денег, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сказал, что я испорчу себе жизнь. Что я ничего не добьюсь. Что я приползу к тебе на коленях и буду умолять о прощении. А теперь, получается, это ты приполз ко мне. И просишь, чтобы я спас тебя от тюрьмы.
— Я не просил, я предлагал...
— Да брось, — Артем резко развернулся. — Ты предлагал мне сесть в твое кресло генерального директора, чтобы я стал крайним, когда налоговая придет с обысками. Ты предлагал мне взять на себя ответственность за твои грехи, за которые ты гулял все эти три года, пока мы с Анжелой по крупицам собирали свое будущее.
Владимир Тимофеевич вскочил с дивана.
— Артем, послушай меня. Я понимаю, что виноват. Но я твой отец. Ты не можешь просто отвернуться от меня.
— Так же, как ты отвернулся от меня?
— Я был зол! Я был неправ! Но сейчас речь идет не о деньгах и не о бизнесе. Речь идет о моей свободе. Если меня посадят, это ляжет пятном на всю нашу фамилию. Твои дочери будут носить клеймо внучек уголовника.
Артем покачал головой и невесело усмехнулся.
— Знаешь, пап, за эти три года я много думал о тебе. Я пытался понять, почему ты так поступил со мной. Я оправдывал тебя, говорил себе, что ты просто хотел для меня лучшей жизни, что ты действовал из любви. Но сегодня, когда ты пришел и попытался переписать на меня свои проблемы, я понял одну вещь. Ты никогда не любил меня. Ты любил только себя и свои деньги. И ты до сих пор не понял, в чем разница между мной и тобой.
— И в чем же?
— В том, что я строю, а ты разрушаешь. Я создаю рабочие места и кормлю людей, а ты выводишь деньги через подставные фирмы. Я живу честно и открыто перед женой и детьми, а ты даже перед самим собой боишься признаться в своих ошибках. И я не буду тебя спасать, пап. Ты сам загнал себя в эту яму. Сам из нее и выбирайся.
В гостиной снова повисла тишина. Владимир Тимофеевич стоял бледный и растерянный. Он ожидал чего угодно: злорадства, упреков, даже истерики. Но он не ожидал такого спокойного, холодного отказа.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он тихо. — Ты оставляешь меня наедине с проблемами, которые могут разрушить мою жизнь. Ты мог бы помочь. Тебе это ничего не стоит. Ты можешь просто подписать несколько бумаг...
— Нет, — твердо сказал Артем. — Я не буду ничего подписывать. И, более того, я тебе не советую пытаться провернуть это без моего согласия. Если ты попробуешь подделать мою подпись или задним числом переоформить фирму, я подам заявление в прокуратуру. И тогда твои проблемы станут еще больше.
Владимир Тимофеевич сжал кулаки. Его охватила слепая ярость, смешанная с отчаянием. Он хотел кричать, обвинять, топать ногами, как делал это в своем офисе, когда подчиненные не выполняли его приказы. Но здесь, в этом доме, его власть не работала.
Анжела поднялась с кресла и встала рядом с Артемом. Теперь они стояли вдвоем, плечом к плечу, как единая стена, о которую разбивались все его попытки манипуляции.
— Я хочу попросить вас уйти, — сказала Анжела тем же ровным тоном. — Девочки скоро вернутся с прогулки. Я не хочу, чтобы они видели скандал.
Владимир Тимофеевич переводил взгляд с сына на невестку и обратно. Он искал хоть какую-то трещину в их обороне, хоть каплю сомнения или жалости. Но не находил.
— Я остановился в гостинице «У реки», — сказал он, сдаваясь. — Если передумаешь, дай знать.
— Я не передумаю, — ответил Артем.
Владимир Тимофеевич кивнул, повернулся и пошел к выходу. На пороге он остановился и обернулся.
— Ты помнишь, что я говорил тебе три года назад? Про то, что ты приползешь ко мне на коленях?
— Помню.
— Теперь это я стою на коленях, сынок. Но ты даже не заметил этого.
Он открыл дверь и вышел, не дожидаясь ответа. За его спиной тихо закрылся замок входной двери. Он прошел через двор, не оглядываясь, и вышел за ворота. Солнце уже поднялось высоко, и деревня жила своей обычной жизнью: где-то гудела техника, из пекарни тянуло свежим хлебом, детский смех доносился с соседней улицы. Но Владимир Тимофеевич ничего этого не замечал.
Он брел по дороге к гостинице, чувствуя себя полностью опустошенным. План провалился. Его сын оказался крепким орешком, которого не возьмешь ни лестью, ни угрозами. Артем повзрослел и научился защищать свои границы так, как Владимир Тимофеевич никогда не умел. И сейчас он отчетливо понял: то, что он принял за глупую самоуверенность мальчишки три года назад, на самом деле было характером. Настоящим, твердым характером, который не сломить.
Он вернулся в гостиницу. Людмила Петровна, увидев его лицо, не стала задавать лишних вопросов, только молча поставила на стойку графин с водой. Он поднялся в номер, сел на кровать и закрыл лицо руками. Что делать дальше, он не знал.
Телефон снова зажужжал. На этот раз это был Роман Сергеевич, и он уже не писал сообщения, а звонил. Владимир Тимофеевич сбросил вызов и бросил телефон на кровать. Он не мог сейчас говорить. Не мог признаться, что его последняя надежда рухнула.
В дверь номера тихо постучали. Он поднял голову.
— Кто там?
— Это я, — раздался женский голос. — Откройте, пожалуйста. У меня к вам разговор.
Владимир Тимофеевич нахмурился. Голос был незнакомым и звучал настороженно, с легкой хрипотцой. Он встал, подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, в ярком цветастом платье и с крупными серьгами в ушах. Она была накрашена так, будто собралась на праздник, и смотрела на него с откровенным любопытством.
— Добрый день. Меня Светлана зовут. Я сестра Анжелы. Можно войти?
Владимир Тимофеевич опешил. Он не помнил, чтобы у Анжелы была сестра, но лицо женщины действительно имело какое-то отдаленное сходство с его невесткой: тот же разрез глаз, те же высокие скулы. Только выражение лица было совсем другим – хитрым, оценивающим, ищущим выгоду.
— Проходите, — сказал он после короткой паузы и отступил в сторону.
Светлана вошла в номер, бегло оглядела обстановку и усмехнулась.
— Так вы и есть тот самый знаменитый Владимир Тимофеевич. Наслышана о вас. Анжела про вас много рассказывала.
— Уверен, ничего хорошего.
— Почему же. По-разному рассказывала. Вы присаживайтесь, разговор долгий будет.
Она плюхнулась в кресло у окна, то самое, в котором он просидел полночи, и закинула ногу на ногу. Держалась она свободно и нахально, как человек, который привык входить без стука в любые двери.
— Я, собственно, чего пришла. Я видела, как вы сегодня к Артему заходили. А потом видела, как вы выходили. По лицу поняла, что разговор не задался. Я права?
— Не понимаю, какое вам до этого дело.
— А такое дело, — она подалась вперед, и голос ее стал тише, — что я знаю, какие у вас проблемы. Нет, не детали, но я не дура. Если человек с вашим статусом приезжает в такую глушь и ходит к сыну с виноватым лицом, значит, у него крупные неприятности. Я угадала?
Владимир Тимофеевич молчал. Он уже понял, что эта женщина опасна, и пытался сообразить, что ей нужно.
— Не хотите говорить – не надо, — продолжала Светлана, ничуть не смутившись. — Я сама скажу. У вас проблемы с деньгами или с законом. Или с тем и другим сразу. Вам нужна помощь сына, но он вам отказал. Так вот, я могу помочь.
— Чем? — Владимир Тимофеевич усмехнулся. — У вас есть пара миллионов долларов?
— Денег у меня нет, — призналась она. — Но у меня есть кое-что другое. Я знаю эту семью изнутри. Я знаю все слабые места Артема. Я знаю, как на него надавить, чтобы он согласился на ваши условия. И я готова помочь вам. Разумеется, не бесплатно.
Владимир Тимофеевич смотрел на нее и видел то, что было скрыто от глаз ее родственников: алчность, зависть и готовность пойти на все ради собственной выгоды. Эта женщина была такой же, как он сам. И впервые за последние дни он почувствовал, что у него может появиться союзник.
— И какова же ваша цена?
— Половина, — просто ответила Светлана. — Половина от того, что вы получите после того, как Артем подпишет все бумаги. Вы же бизнесмен, должны понимать: выгодная сделка – это когда в выигрыше оба.
Владимир Тимофеевич не ответил. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Где-то там, в своем особняке, его сын и невестка даже не догадывались, что один из их близких родственников только что предложил предать их за деньги.
— Мне нужно подумать, — сказал он наконец.
— Думайте, только недолго. У меня тоже время – деньги.
Она встала, поправила платье и направилась к двери. На пороге она обернулась и добавила:
— Кстати, если надумаете, спрашивайте меня в магазине на Центральной улице. Я там работаю. И еще, Владимир Тимофеевич: я бы на вашем месте не тянула с решением. Артем, конечно, парень добрый, но если он поймет, что вы затеваете за его спиной, он вам этого не простит.
Она вышла, и дверь за ней тихо закрылась. Владимир Тимофеевич остался один. Он стоял у окна и смотрел на солнце, которое медленно клонилось к горизонту. В его голове ворочались тяжелые мысли. Он приехал сюда, чтобы спасти себя. А теперь ему предлагали сделку, которая сделает его окончательным предателем в глазах сына.
Но другого выхода он пока не видел.
На следующий день Владимир Тимофеевич поехал в город. Ему нужно было встретиться с юристом и попытаться найти способ отсрочить налоговую проверку, но встреча оказалась пустой тратой времени. Юрист лишь развел руками и сказал то, что он и так знал: без Артема шансов почти нет. Весь остаток дня он провел в бесплодных попытках дозвониться до старых знакомых, но те, почуяв неладное, один за другим переставали отвечать на звонки.
Обратно в Хомяково он выехал уже в сумерках. Настроение было чернее тучи. Машина шла тяжело, двигатель подозрительно гудел, но он не обращал внимания, погруженный в свои мысли. А потом случилась авария.
На пустынной дороге, в километре от поворота на деревню, из леса выскочила косуля. Он резко вывернул руль, машину занесло на гравии, и правое переднее колесо с глухим ударом провалилось в скрытую травой яму. Раздался металлический скрежет, мотор закашлял и заглох. Когда он вышел посмотреть, из-под днища сочилось масло.
Телефон разрядился в ноль. Денег на карте не было – счета заморозили. Несколько смятых купюр в кошельке не решали ничего.
Владимир Тимофеевич постоял над разбитой машиной, глядя в темнеющее небо, и вдруг рассмеялся – злым, лающим смехом. Он, человек, еще недавно распоряжавшийся миллионами, стоял посреди ночной дороги в грязи, без связи и без надежды.
Идти было некуда. Он развернулся и зашагал обратно, в сторону огней, которые еще час назад видел впереди.
К особняку Артема он добрался пешком почти через час, продрогший до костей, в перепачканном пиджаке. Нажал кнопку домофона, и когда сонный голос сына спросил, кто там, ответил коротко:
— Артем, это я. Отец. У меня машина сломалась на трассе. Телефон сел. Можно у вас переночевать?
После паузы и приглушенного разговора за дверью замок щелкнул, и створка открылась. На пороге стоял Артем с фонариком.
— Ты серьезно пешком шел?
— Серьезно, — Владимир Тимофеевич поежился. — У вас чай есть? Я продрог до костей.
Анжела, вышедшая следом, молча поставила чайник. Через пять минут перед ним стояла кружка горячего чая и тарелка с бутербродами. Он съел их, почти не чувствуя вкуса.
— Спасибо, — сказал он, отодвигая тарелку. — Я правда не знал, куда еще идти.
— Я вижу, — ответила Анжела, садясь напротив. — Давайте сразу договоримся. Вы можете переночевать сегодня. Но это ничего не меняет.
— Я понимаю.
— И еще, — она посмотрела на него твердым взглядом, — если вы решите остаться здесь на какое-то время, пока не почините машину, вам придется соблюдать наши правила. В этом доме никто не сидит без дела. Хотите жить – будете работать.
Артем кивнул, подтверждая.
— Для начала пойдешь в коровник. А там видно будет. У нас хозяйство, рук не хватает. Согласен – оставайся в гостевом домике. Нет – вызову такси до города, и забудем о твоем визите.
Владимир Тимофеевич помолчал, вспомнив слова Светланы. Если он уедет, то потеряет последний шанс быть рядом, наблюдать, ждать удобного момента. А если останется...
— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.
Гостевой домик оказался небольшой деревянной постройкой в глубине участка. Одна комната, кровать, стол, стул. На следующее утро, еще до рассвета, он забрал свои вещи из гостиницы, расплатился с Людмилой Петровной и окончательно перебрался под крышу сына.
А в шесть утра Владимир Тимофеевич уже стоял у коровника в старых джинсах и резиновых сапогах, которые ему выдал Артем. Пиджак и галстук остались в домике.
Работа оказалась тяжелой и грязной. Через пятнадцать минут он взмок. Вилы выскальзывали из рук, спина ныла, запах стоял такой, что он несколько раз отходил в сторону, чтобы не задохнуться. Главный механик Василий, коренастый мужик лет сорока пяти, проходил мимо и качал головой.
— Давай, давай, не стой. Тут тебе не офис. Вилы не так держишь.
Мимо проходили работники фермы, бросали любопытные взгляды. Один, молодой парень, спросил без стеснения:
— Это правда, что вы его отец? Тот самый, который из дома выгнал?
Владимир Тимофеевич сжал зубы и ничего не ответил. Унижение накрыло его с головой.
После коровника его отправили колоть дрова. Он скинул мокрую рубашку и взялся за колун. Первое полено разлетелось с одного удара, принеся неожиданное удовлетворение. Второе тоже поддалось. На третьем, суковатом, он запыхался так, что пот залил глаза, но в конце концов справился. И в этот момент увидел Анжелу. Она стояла неподалеку с тремя девочками в розовых курточках.
— Мама, а кто этот дядя? — громко спросила самая бойкая.
Анжела помедлила.
— Это ваш дедушка.
Девочка удивленно раскрыла глаза.
— У нас есть дедушка? А почему мы его раньше не видели?
Владимир Тимофеевич замер.
— Здравствуйте, — сказал он хрипло. — Меня зовут Владимир Тимофеевич.
— Дедушка Вова! — радостно объявила бойкая девочка. — А я Маша. А это Катя и Настя. Мы тройняшки, нас никогда не путают.
Она подбежала и протянула ему ладошку. Он пожал ее, чувствуя, как дрожат пальцы. Две другие девочки подошли ближе, но держались за мать.
— А почему ты такой грязный? — спросила Маша. — Ты работал?
— Да. Дрова колол.
— А ты сильный?
Владимир Тимофеевич посмотрел на Анжелу, но та стояла с непроницаемым лицом.
— Я раньше не знал, что я сильный, — сказал он наконец. — Но, кажется, начинаю узнавать.
Анжела чуть заметно кивнула и повела девочек к дому. Маша на ходу обернулась и помахала ему рукой. Он помахал в ответ и почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось.
Через несколько дней к обеду в гостевой домик без стука вошла Светлана.
— Добрый день, Владимир Тимофеевич, — пропела она, усаживаясь на стул. — Как вам у нас живется? Освоились?
— Что вам нужно?
Светлана перестала улыбаться.
— Мне нужно то же, что и вам. Деньги. Я вижу, вы тут не просто так сидите. У вас на уме что-то есть. Так поделитесь.
— А если мне нечем делиться?
— Тогда я пойду к Артему и расскажу о нашем разговоре в гостинице. Вы думаете, он вас после этого здесь оставит?
Владимир Тимофеевич молчал. Светлана подалась вперед:
— У Артема сейчас непростой период с поставками. Ему грозят штрафы. Если кто-то поможет ему решить эту проблему, он был бы благодарен. Я знаю, как надавить. Но мне нужна доля.
— Я подумаю, — сказал он. — Но действовать буду сам.
— Смотрите, Владимир Тимофеевич, я не та женщина, которую можно кинуть.
Она ушла, а он остался сидеть в тяжелых раздумьях.
Вечером того же дня он сидел на скамейке у детской площадки. Маша снова подошла и протянула ему сверток.
— Дедушка Вова, это тебе. Я нарисовала.
На листке были нарисованы несколько фигур: большая в центре, три маленькие по бокам и еще одна чуть поодаль. Все держались за руки.
— Это ты, это я, Катя, Настя, а это мама. Мы все вместе.
— Очень красивый рисунок, — голос его дрогнул. — Спасибо.
Анжела подошла и села на другой край скамейки.
— Знаете, я долго не могла вас простить. Но я вижу, как вы смотрите на девочек. Я готова дать вам шанс. Один шанс, Владимир Тимофеевич. Не подведите.
Она встала и ушла. Он остался сидеть, сжимая в руках рисунок.
Прошла неделя. Артем перестал завтракать с семьей, пропадал на ферме, возвращался ночью. Однажды вечером Владимир Тимофеевич зашел в дом и увидел сына за кухонным столом, осунувшегося, над разбросанными бумагами.
— Проблемы? — спросил он, садясь напротив.
Артем поднял голову, хотел было отрезать, но вдруг вздохнул.
— Я заключил контракт с крупной московской сетью. Взял кредит под залог земли и дома. Все шло по плану, но теперь встали две фуры. Если не найду транспорт за три дня, выставят штраф – двадцать процентов от суммы контракта. Я не смогу расплатиться, банк отзовет кредит. Мы потеряем все.
— У тебя есть конкуренты?
— Есть один. Марат Садыков. Давно глаз положил на мои земли.
Владимир Тимофеевич кивнул и вышел. Он достал из тайника старый телефон с предоплаченной сим-картой и набрал номер Романа Сергеевича.
— Рома, мне нужна информация о человеке по фамилии Садыков. Все, что можно.
Через два часа он знал достаточно. Садыков встречался с механиком по фамилии Круглов, который работал у Артема. Сразу после встречи у Круглова появились крупные наличные. А поломка обеих фур была идентичной – в топливную систему насыпали песок с маслом. Это была диверсия.
Светлана вновь пришла к нему в тот же день.
— Я слышала, у Артема неприятности. Я знаю, кто ему нагадил. Могу продать информацию.
— Вы опоздали, — ответил он. — Я уже знаю про Круглова и Садыкова.
Она опешила.
— Откуда?
— Неважно. Лучше подумайте, почему вы готовы продать родную сестру за деньги.
Светлана вылетела из домика, хлопнув дверью. А Владимир Тимофеевич отправился в гараж.
Круглов возился с деталями, но, увидев его, побледнел.
— Есть разговор, — сказал Владимир Тимофеевич, плотно закрывая дверь. — О деньгах, которые ты получил от Садыкова, и о фурах, которые ты вывел из строя.
— Вы что, с ума сошли?
— У меня два варианта для тебя. Первый: идешь к Артему и рассказываешь все как есть. Тогда он уволит тебя, но не подаст заявления. Второй: я иду в полицию. У меня есть свидетель, данные о твоих счетах и заключение экспертов. За умышленное повреждение имущества дают реальный срок.
Круглов дрожал.
— Мне нужны были деньги...
— Выбирай.
Через час механик, плача, рассказывал Артему о встрече с Садыковым, о ста тысячах рублей и о песке в топливной системе. Артем выслушал молча, потом сказал:
— Забирай вещи и уходи. Заявление я подам на Садыкова. Ты дашь письменные показания.
Вечером Анжела пришла к Владимиру Тимофеевичу в домик.
— Артем рассказал мне. Это вы нашли предателя. Я пришла сказать спасибо. Вы защитили нашу семью.
— Я просто помог.
— Нет, вы сделали больше.
Она ушла, а он сидел и чувствовал, как внутри что-то меняется. Но в ту же ночь раздался вой сирен.
К воротам подъехали полицейские машины. Подполковник объявил:
— Князев Артем Владимирович? Анонимное заявление о незаконной сделке и сокрытии доходов. Мы должны осмотреть территорию.
Вперед вышел Владимир Тимофеевич.
— Подполковник, это ложное заявление. Его подала Светлана, сестра моей невестки, из мести. А вот доказательства того, что конкурент моего сына организовал диверсию.
Он протянул показания Круглова. Подполковник изучил их.
— Пройдемте в дом, — сказал он.
Через полчаса полиция уехала, забрав документы. Артем стоял у окна.
— Завтра фуры выйдут в рейс, — сказал он. — Мы успеваем.
Утром он лично отправил груз. Контракт был спасен. А еще через неделю к воротам подъехал черный седан.
— Старший следователь по экономическим преступлениям, — представился мужчина в очках. — Мы разыскиваем Князева Владимира Тимофеевича.
Артем вышел вперед.
— Он здесь. Но я хочу сделать заявление. Мой отец помог раскрыть преступление и спасти мое предприятие. Прошу учесть это.
Владимира Тимофеевича увезли. Но через две недели состоялся суд. Артем нанял лучшего адвоката, погасил долги отца и выступил свидетелем защиты.
— Мой отец совершил ошибки, но он раскаялся и помог мне. Я прошу о снисхождении.
Судья вынесла решение: три года условно.
Владимир Тимофеевич вернулся в Хомяково. Осень была теплой и сухой. Он больше не был владельцем фирмы, но впервые в жизни это его не пугало. Он работал, гулял с внучками, учил их читать.
В один из вечеров Артем протянул ему документ.
— Это дарственная на небольшой участок земли. Ты больше не гость, пап. Ты полноправный житель Хомяково.
Владимир Тимофеевич долго смотрел на бумагу, потом на сына.
— Я не заслужил.
— Заслужил. Ты изменился.
Ночью он вышел во двор, разжег костер в мангале и начал бросать в огонь старые договоры, липовые контракты, всё, что осталось от прошлой жизни. Артем вышел из дома и встал рядом.
— Я люблю тебя, пап.
Владимир Тимофеевич вздрогнул. Он не слышал этих слов много лет.
— И я тебя люблю. Я всегда тебя любил. Просто не умел это показывать.
— Теперь умеешь.
— Теперь умею.
Они стояли у костра, пока последний лист не превратился в пепел. А утром девочки уже тащили деда лепить снеговика. Он смеялся, падал в сугроб и смотрел в небо, чувствуя, что наконец-то обрел дом, семью и покой.
На этом история семьи Князевых не заканчивается. Она продолжается в каждом новом дне, в каждом рассвете над полями, в каждом смехе трех девочек, которые бегут по двору и кричат: «Дедушка Вова, пойдем играть». Но это уже совсем другая история – о том, что настоящие ценности не измеряются деньгами, а настоящая семья строится не на выгоде, а на любви и прощении.