Надежда поставила кастрюлю на плиту и посмотрела на часы. Половина седьмого. Через полчаса должны были приехать все: мама, сестра Люда с мужем, свекровь Тамара Ивановна и, конечно, Паша.
За окном накрапывал дождь. Апрельский, мелкий, нудный — такой, который не освежает, а только мочит и холодит. На подоконнике стоял горшок с геранью. Надежда купила её три года назад, на распродаже в супермаркете — хилый росток за сорок рублей. Сейчас герань цвела пышно и нагло, будто назло всему остальному.
— Надь, ты где? — Паша высунулся из комнаты с телефоном в руке. — Лёшка звонит, говорит, может не успеть к семи. Пробки.
— Лёшка — это кто?
— Ну, мой друг. Я говорил. Мы с ним договорились.
Надежда медленно обернулась.
— Ты пригласил своего друга на мой день рождения.
— Ну мы же всё равно собираемся. Он нормальный мужик, ты его ещё не знаешь.
Она посмотрела на мужа. На его футболку с вытянутым воротом. На телефон в руке, которым он уже снова начал листать что-то. На спокойное, совершенно расслабленное лицо человека, который не понимал, что только что сказал.
— Хорошо, — сказала она и повернулась обратно к плите.
Паша исчез в комнате. Надежда убавила огонь под кастрюлей и стояла, глядя в воду, в которой медленно кружился лавровый лист. Она варила куриный бульон, потому что свекровь не ела свинину, сестра была на диете, а Паша любил суп именно такой — прозрачный, с зеленью, с домашней лапшой.
Они всегда ели то, что любили другие.
Тамара Ивановна приехала первой — без звонка, как обычно, с большим пакетом, из которого торчала шея бутылки и угол коробки конфет. Любимый сорт свекрови. Не Надежды.
— Надюша, открой, у меня руки заняты!
В прихожей пахло её духами — тяжёлыми, сладкими, с восточными нотами. Этот запах Надежда чувствовала ещё в дверях, когда шла открывать.
— С днём рождения, деточка. — Свекровь поцеловала её в щёку сухими губами. — Как ты? Выглядишь уставшей. Ты высыпаешься?
— Высыпаюсь, Тамара Ивановна.
— Ну-ну. — Свекровь прошла на кухню, огляделась хозяйским взглядом. — Пирог сама пекла?
— Торт из магазина. Я сегодня работала до четырёх.
— А, ну понятно. — Тамара Ивановна поставила пакет на стол, не спросив разрешения. — Я вот конфеты взяла. «Коровку». Паша с детства любит.
Надежда кивнула и продолжала нарезать огурцы.
— А Паша где?
— В комнате.
— Пашенька! — Тамара Ивановна уже шла по коридору. — Сыночек, иди, я приехала!
Надежда отложила нож. Посмотрела на разделочную доску, на огурцы, нарезанные ровными кружочками. Вспомнила, что нарезала их именно так, потому что Паша не любил, когда «крупно». Потом вспомнила, что сама предпочитала соломкой — и никто никогда не спрашивал.
Людмила с мужем Игорем приехали вместе с мамой. В прихожей сразу стало тесно и шумно.
— Надька! С днюхой! — Люда обняла её крепко, тряхнула. — Ой, что у тебя на плите? Пахнет вкусно.
— Бульон.
— Ты готовила в свой день рождения?
— А кто должен был?
Людмила посмотрела на неё чуть дольше обычного, но ничего не сказала. Игорь протянул конверт с деньгами и сразу прошёл к Паше — слышно было, как они уже здороваются, говорят про футбол.
Мама обняла Надежду молча. Она всегда обнимала молча, крепко, и в этих объятиях Надежда на секунду стала маленькой — той девочкой, у которой тоже бывали дни рождения, и тоже накрывался стол, и тоже приходили люди. Только тогда Надежда сидела за столом как гостья. Не как повар, официант и хозяйка одновременно.
— Устала? — тихо спросила мама.
— Нет, всё хорошо.
— Надь. — Мама взяла её за руку. — Ты умеешь говорить неправду с таким лицом, что я начинаю сомневаться.
— Мама, всё хорошо, — повторила Надежда и пошла на кухню — нарезать мясо.
За столом было шумно и тесно. Пришёл и Лёшка — широкоплечий, громкоголосый, с бутылкой вина и запахом парфюма. Он оказался приятным, рассказывал истории, смеялся заразительно. Паша оживился рядом с ним так, как давно не оживлялся рядом с Надеждой.
Она сидела во главе стола — именинница — и разливала суп.
— Надь, себе налей, — сказала Людмила.
— Сейчас, всем сначала.
— Да ладно, уже взрослые люди, сами нальют.
— Сейчас, — повторила Надежда.
Она налила всем. Тамара Ивановна сразу попробовала и сказала: «Немного пресновато». Игорь попросил хлеб. Лёшка спросил, есть ли горчица. Паша встал за солью и, проходя мимо, рассеянно коснулся её плеча — скорее автоматически, чем намеренно.
Надежда сидела прямо и улыбалась.
Внутри было что-то тихое и неприятное — будто она давно подозревала, что этот день будет именно таким, и он оправдал ожидания.
После горячего Тамара Ивановна взяла слово.
— Я хочу сказать тост. — Она встала, подняла бокал. — Надюша, ты умница. Хорошая хозяйка. Паше с тобой повезло.
За столом захлопали. Паша кивнул с довольным видом.
Надежда улыбнулась.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
— И мы все надеемся, — продолжала свекровь, — что в этом году вы наконец решите вопрос с детьми. Пашеньке уже сорок, тебе — сколько? Тридцать восемь. Тянуть не куда.
За столом стало чуть тише.
— Мам. — Паша сказал это без нажима, скорее для вида.
— Что «мам»? Я правду говорю. — Тамара Ивановна снова села. — Я не лезу, просто говорю.
— Это называется «лезу», — негромко произнесла Людмила.
Все сделали вид, что не услышали.
Надежда взяла свой бокал и отпила. Вино было кислым — Лёшка принёс дешёвое, но никто не заметил, потому что никто не спрашивал её, что она любит пить.
Вопрос с детьми. Тамара Ивановна произнесла это так, будто речь шла о неоплаченном счёте. Будто Надежда просто медлила, откладывала, тянула время из личного каприза.
Никто за этим столом не знал, что полгода назад она была у врача. Что врач сказал — возможно, но сложно. Что она пришла домой, легла на кровать и лежала два часа, глядя в потолок, пока Паша был на работе. Что вечером она приготовила ужин, накрыла на стол, и они поели, и Паша смотрел сериал, и она так ничего и не сказала.
Потому что не знала, с чего начать.
Потому что боялась, что он ответит не так, как нужно.
Торт разрезали в девять. Надежда задула свечи — их воткнули три штуки, хотя было тридцать восемь, потому что больше не нашлось.
— Загадала? — спросила мама.
— Загадала.
— Что загадала? — встрял Паша с улыбкой.
— Не скажу — не исполнится.
Он засмеялся и потянулся за куском. Надежда смотрела на его руки — привычные, знакомые до каждой черты — и думала о том, что загадала. Она загадала не поездку, не кольцо, не ребёнка. Она загадала один-единственный вечер — когда не нужно ни за кем убирать, ни для кого готовить, ни за кем следить. Просто сидеть и чтобы кто-то другой налил ей чаю.
Такое маленькое желание. И такое не возможное.
Гости разошлись к одиннадцати. Лёшка пожал всем руки, сказал «отличный вечер», и Надежда поняла, что он говорил искренне — для него это и вправду был просто отличный вечер.
Тамара Ивановна ушла последней, наказав Паше позвонить завтра. Мама задержалась в прихожей, помогла надеть пальто Люде.
— Надь, ты молодец, — сказала Люда тихо, пока Игорь уже вышел на лестничную клетку. — Всё было вкусно.
— Спасибо.
— Ты вообще как?
— Люд, всё хорошо.
Сестра ещё раз посмотрела на неё — долго, пристально — и обняла.
— Позвони, если что.
— Позвоню.
Дверь закрылась. В квартире осталась тишина — та особая, послепраздничная, в которой ещё висит запах еды и чужих духов, но уже нет голосов.
На столе стояли грязные тарелки. Бокалы с остатками вина. Крошки от торта. Смятые салфетки.
Надежда стояла у стола и смотрела на это всё.
— Я пойду лягу, — сказал Паша из коридора. — Устал что-то. Завтра рано вставать.
— Ладно.
— Хороший вечер получился, да?
— Да, хороший.
— Лёшка нормальный мужик, правда? Ты не против, что я его позвал?
Надежда подняла первую тарелку.
— Не против.
Паша ушёл. Через минуту в спальне стихло. Надежда стояла над раковиной и мыла посуду — методично, тарелку за тарелкой. Вода была горячей. Из окна тянуло ночным апрелем.
Она думала о том, что завтра надо будет сдать анализы — она записалась ещё месяц назад и всё откладывала. И что надо наконец поговорить с Пашей — не завтра, но скоро. Не про детей даже, а про то, как она устала быть незаметной в собственном доме. Про то, что она тоже иногда хочет, чтобы её спросили: что ты любишь? Что тебе налить? Как ты себя чувствуешь — честно?
Последняя тарелка. Надежда вытерла руки полотенцем, подошла к окну.
Дождь кончился. На асфальте блестели лужи, в которых отражались фонари. Где-то внизу прошла женщина с собакой — торопливо, держа поводок обеими руками. Собака тянула вперёд, женщина смеялась.
Надежда смотрела на них и думала: вот так. Просто так. Идти вперёд и смеяться.
Она вернулась к столу, взяла последний кусок торта — тот, что никто не взял, с розочкой из крема — и съела его прямо так, стоя у окна, без тарелки.
Было вкусно.
Впервые за весь вечер она сделала что-то только для себя.
Утром она встала раньше Паши. Поставила чайник, достала чашку — одну. Не две. Одну, свою, ту, которую любила — тёмно-синюю, с белыми точками, купленную три года назад на маркете. Паша всегда говорил, что она не красивая. Надежда всегда убирала её в дальний шкаф и доставала белые — парные, правильные, «для людей».
Сегодня она достала свою.
Села у окна. За стеклом просыпался двор. Голуби клевали что-то у мусорного бака. Берёзы стояли уже с зелёными почками — вот-вот. Несколько дней, и всё.
Телефон лежал рядом. Экран погас — никаких сообщений с утра. Она открыла приложение с записями врача, нашла нужный номер и нажала вызов. Трубку взяли почти сразу.
— Алло, добрый день, я хотела бы записаться к Ирине Валентиновне, — сказала Надежда.
Она говорила спокойно. Слушала ответ, кивала, называла удобное время.
Когда разговор закончился, она отложила телефон и снова взяла чашку. Чай был горячим, почти обжигал губы. Надежда пила маленькими глотками и смотрела, как во дворе появился мальчик с велосипедом — маленький, лет пяти, в красном шлеме. За ним шла молодая женщина, держала руку наготове — подхватить, если что. Мальчик крутил педали неуверенно, отчаянно, всем телом. Потом поехал — ровно, устойчиво. Обернулся на маму с таким лицом, что Надежда почувствовала, как горло немного сжалось.
Она не заплакала. Просто сидела и смотрела.
В спальне заскрипела кровать. Паша просыпался — она слышала его шаги, потом шум воды в ванной. Через несколько минут он появится на кухне, скажет «привет», спросит, есть ли кофе, и возьмёт чашку из верхнего шкафа — белую, парную.
Надежда решила, что сегодня скажет ему.
Не всё сразу. Но начнёт.
Потому что молчать тоже надоело. Потому что тридцать восемь лет — это не конец, но и не время, которое стоит тратить на то, чтобы быть невидимой в собственном доме.
Герань на подоконнике цвела всё так же — пышно, упрямо, как будто назло.
Надежда посмотрела на неё и чуть улыбнулась.