В предыдущей главе:
Жандарм возвращает домой сбежавшего на фронт Илью. Юноша не добрался до фронта, испугался лишений и попался на краже еды. Гордей, разочарованный слабостью сына, лишает его поблажек и отправляет простым счетоводом.
Война обогащает Гордея и Макара. Желая проверить купленные сибирские прииски, компаньоны уезжают в Иркутск. Гордей оставляет Анну управлять фабриками, приказав наращивать выпуск сукна и пресекать бунты.
На хуторе Савельевых армейский интендант пытается реквизировать всех тягловых лошадей. Чтобы спасти хозяйство, Иван дает офицеру взятку и сохраняет себе двух коней.
Анна успешно руководит предприятиями в отсутствие супруга. Со дня на день он должен вернуться. Но приказчик приносит ей телеграмму: сибирский экспресс с Гордеем и Макаром пущен под откос диверсантами. Их судьба неизвестна.
Глава 38
Конец сентября 1914 года. Далеко за Уральскими горами, тяжело разрезая бесконечную тайгу, на всех парах мчался скорый поезд Сибирской железной дороги, следовавший из Иркутска в Москву. Глухой перестук тяжелых стальных колес сливался с протяжными, тревожными гудками паровоза, разносившимися над бескрайними, безлюдными просторами охваченной войной Империи.
В купе первого класса, царила атмосфера абсолютной купеческой роскоши и пьянящего коммерческого триумфа.
На инкрустированном столике, покрытом белоснежной, накрахмаленной до хруста салфеткой, стояла наполовину пустая бутылка дорогого, выдержанного французского коньяка. Рядом, на серебряном блюдце, лежали полупрозрачные ломтики нарезанного лимона и дымились сигары.
— Ну, Макар, с Богом! — Гордей тяжело, с хрустом раздался в плечах и поднял хрустальную рюмку. — За Ленское золото! За сибирский уголь!
Макар Анисимов, раскрасневшийся от тепла, сытости и коньяка, радостно чокнулся с тестем.
— За них, Гордей Ильич! — Макар опрокинул рюмку и крякнул от удовольствия. — Кто бы сказал мне лет десять назад, когда мы только лесом торговали, что мы с тобой под самые сибирские рудники подберемся — в лицо бы рассемеялся. А ведь взяли!
Гордей довольно расхохотался, выпуская густое, сизое облако сигарного дыма. Их долгая, выматывающая нервы поездка на Восток завершилась безоговорочным успехом.
— Взяли. И вовремя взяли, Макар, — рокочущим басом отозвался Ширяев, наливая по второй. — Пока в Петрограде министры штаны просиживают да пустые бумажки печатают, мы с тобой настоящий фундамент под ноги залили. Золото — оно и при царе, и при немце, и при черте лысом золотом останется.
Напротив торжествующих компаньонов, скромно примостившись на самом краешке мягкого бархатного дивана, сидел Тихон Аристархович. Бессменный главный бухгалтер ширяевской конторы в своем длинном сюртуке больше походил на старообрядческого начетчика, чем на финансиста. На его коленях покоился потертый кожаный портфель.
— Истинно так, Гордей Ильич, — тихо, но веско подтвердил Тихон, поправляя съехавшие на нос круглые очки. Он аккуратно похлопал сухой ладонью по портфелю. — Я вчера, пока мы отбытия ждали, еще раз баланс подбил. Ежели бумажный рубль, как и ожидается, к зиме вдвое просядет из-за военных расходов казны, то реальная стоимость наших паев в золотом эквиваленте возрастет минимум в четыре раза. Сделка вышла исключительной рентабельности-с.
Макар самодовольно утер усы.
— Слыхал, Гордей? В четыре раза! Мы теперь не просто купцы уездные. С такими бумагами в портфеле нам в столице любые двери открыты будут. А ну-ка, Тихон, не сиди истуканом. Выпей с нами. За процветание!
Тихон Аристархович вежливо, но твердо покачал головой, не отнимая рук от латунных замков портфеля.
— Покорнейше благодарю, Макар Иванович, но воздержусь-с. Голова должна быть ясной. Не извольте сомневаться: бумаги довезем в лучшем виде.
— Ты, Тихон Аристархович, портфель-то хоть на полку поставь. Чего вцепился, как клещ? Пальцы вон свело. Чай, в отдельном вагоне едем, Ефим с казаками за дверью сторожат, мышь не проскочит.
Тихон исподлобья зыркнул на хозяина, но хватки не ослабил.
— На полку нельзя-с, Макар Иванович. — На полке трясет, замок ненароком отщелкнуться может. А тут, на коленях, оно надежнее. Я эти бумаги, пока до нашего домашнего сейфа не доедем, даже в нужник с собой носить буду.
Макар расхохотался, утирая выступившие слезы.
— Во дает! Истинная староверская порода!
— И правильно делает, — Гордей одобрительно, с тяжелым уважением посмотрел на главбуха. — Ибо в портфеле том, Макар, не просто бумаги.
Гордей был абсолютно прав. Внутри этого невзрачного портфеля лежали именные акции на колоссальную сумму, векселя на предъявителя и лично подписанные генерал-губернатором договоры.
— Поднимем еще один бокал, Макар! — рокочущим, победным басом провозгласил — Доля наша. Взяли мы этих сибирских медведей за жабры. — Теперь ленское золото на наши тамбовские мануфактуры работать будет! Пусть там в Европах хоть все друг друга перестреляют в окопах, пусть биржи закрывают и банки лопаются один за другим, а золотишко во все времена, при любых царях и при любой власти свою верную, твердую цену имеет! Мы с тобой — государство в государстве!
— Триумф, Гордей Ильич. Истинный, исторический триумф, — Макар тяжело, с присвистом вздохнул от переполнявших его амбициозных чувств. — С такими бумагами в портфеле любые, самые тяжелые дубовые двери перед нами сами открываться будут. Министры нам кланяться станут!
Анисимов ткнул коротким пальцем в сторону главбуха.
— А ну-ка, Тихон, хватит сидеть истуканом. Налей-ка нам еще по половинке. Праздновать будем. За процветание! За золотой век нашей губернии!
Тихон послушно потянулся свободной рукой к бутылке и начал аккуратно разливать коньяк по бокалам.
— С огромной, небывалой прибылью вас, Гордей Ильич. И вас, Макар Иванович, — тихо, ровно, но с глубоким уважением сказал главбух, немедленно возвращая руку на кожаную ручку портфеля.
И в этот момент поезд на огромной скорости, влетел на высокий, скрипящий деревянными опорами мост, перекинутый через глубокое, каменистое ущелье бурной таежной реки.
Внезапно, заглушая мирный стук колес и шум ветра, раздался чудовищный, рвущий барабанные перепонки скрежет рвущегося пополам металла. Мир буквально перевернулся.
Страшный, невыносимой силы удар потряс весь состав от паровоза до последнего вагона. Пол роскошного купе с жутким хрустом ушел из-под ног пассажиров.
Гордей, подносящий бокал к губам, замер. Хрусталь в его руке мелко, часто задрожал. Бутылка коньяка подпрыгнула на инкрустированном столике и с грохотом покатилась на пол.
— Что за черт?! — рявкнул Макар, вцепившись в подлокотники дивана, когда вагон дико, неестественно накренился на правый бок. — Тормоза сорвало?!
— Гордей Ильич! Держи... — крик Тихона оборвался на полуслове.
Вагон первого класса оторвался от состава и, кувыркаясь в воздухе, как брошенная злым великаном детская игрушка, сошел с пути. Диверсия, устроенная революционерами-анархистами на путях, сработала безупречно. Взрывчатка, заложенная под деревянные опоры моста, разорвала стальные рельсы.
Гордей пришел в себя от невыносимой, пульсирующей, разрывающей мозг боли. В ушах стоял непрерывный, высокий звон. Он лежал на боку, на холодном, искореженном полу перевернутого купе, придавленный сверху сорвавшимся с железных болтов тяжелым бархатным креслом и куском потолочной балки. Он попытался пошевелиться.
Его левая рука была пригвождена к полу — в предплечье глубоко сидел огромный осколок оконного стекла. Гордей зарычал сквозь стиснутые до крошева зубы, пытаясь здоровой правой рукой сдвинуть навалившееся на него кресло.
— Макар... — хрипя от боли, позвал Гордей. Голос его звучал слабо, как из-под земли. — Тихон... Живы?! Отзовитесь!
Где-то совсем рядом, в темноте, раздался натужный, прерывистый, звериный стон.
— Жив... жив, батюшка Гордей Ильич... — голос Тихона дрожал от шока.
В пляшущем полумраке от огня за разбитым окном Гордей с трудом разглядел силуэт своего главбуха. Тихон судорожно прижимал к груди неестественно вывернутую левую руку.
— Руку мне, кажись, как лучину сухую хряснуло... — простонал Тихон, стискивая зубы. — Болит, сил нет. Темно в глазах... А Макар Иванович-то... Макар Иванович где?!
Гордей, невероятным усилием воли выдернул осколок, отшвырнул от себя обломки кресла и, пошатываясь, поднялся на колени. Чтобы остановить кровь из раны, он оторвал кусок своей же рубахи и плотно перевязал руку.
Они с Тихоном начали лихорадочно шарить в темноте перевернутого купе, разгребая завалы из разбитого полированного дерева, стеклянных осколков и разорванной бархатной обивки.
Они нашли Макара Анисимова у самого окна, которое теперь стало полом. Миллионщик лежал абсолютно неподвижно, без сознания, нелепо раскинув руки. У него на виске, чуть выше уха, зияла глубокая рана от прилетевшего куска металла.
Гордей на ощупь проверил пульс Макара. Ширяев здоровой рукой с треском оторвал длинный кусок ткани от его белоснежной рубахи и туго перевязал голову бессознательного Макара, пытаясь остановить кровотечение.
Закончив перевязку, Гордей резко повернулся к стонущему Тихону.
— Портфель... — хрипло, страшно прорычал Гордей, хватая Тихона за воротник здоровой рукой и притягивая к себе. — Портфель с акциями где?! Ищи, Тихон! Рой землю зубами, пальцы в кровь сотри, но найди его!
Тихон, жалобно скуля, послушно пополз на коленях по битому стеклу, шаря здоровой ладонью в кромешной тьме среди обломков мебели и чемоданов. Наконец, его пальцы нащупали знакомую гладкую, прохладную кожу и холодную латунь замков.
— Нашел, Гордей Ильич! — выдохнул главбух. — Целехонек! Замки не сбиты!
— Слава создателю, — выдохнул Гордей. Он поднялся во весь свой огромный рост в перекошенном, задымленном вагоне, вытирая кровь со лба. — А теперь уходим. Пока мы тут заживо не сгорели. Вытаскиваем его.
Они с огромным трудом, цепляясь за острые края исковерканного металла, выбрались из лежащего на боку вагона через разбитое окно на крутую, осыпающуюся каменистую насыпь.
То, что они увидели снаружи, было похоже на картины Страшного суда. В ярком, пульсирующем свете разгорающегося пламени от горящих деревянных вагонов метались обезумевшие люди. Кто-то кричал, зовя родных, кто-то пытался голыми руками разгребать обломки. В ночное небо летели снопы искр от взорвавшейся топки паровоза.
Гордей Ширяев, несмотря на глубокую, пульсирующую болью рану в руке, кряхтя от натуги, взвалил обмякшее, тяжелое тело Макара Анисимова себе на спину. Тихон, спотыкаясь на каждом шагу, здоровой кистью намертво прижимал к груди кожаный портфель с сибирскими контрактами.
Они медленно, пошатываясь, как пьяные, побрели прочь от пожарища, углубляясь в темную, стылую осеннюю тайгу, идя вдоль искореженных рельсов. Ветер пронизывал до костей.
Примерно через полверсты тяжелого пути, когда огни крушения остались позади, Макар на спине Гордея вдруг тяжело, хрипло застонал. Его обмякшее тело дернулось.
— Стой... — прохрипел Гордей. — Очнулся, слава Богу.
Он осторожно спустил Макара и положил его на землю. Анисимов с трудом приоткрыл здоровый глаз. Лицо его под импровизированной повязкой было белее снега. Он закашлялся, выплевывая темную слюну.
— Гордей... — еле слышно прошептал миллионщик, пытаясь сфокусировать взгляд на друге. — Где мы? Мы горим?
— Не горим уже, Макар. Вылезли, — Гордей сел рядом, тяжело дыша. — Диверсия, видать. Мост в щепки. Но мы целы. Я тебя на своем горбу тащил! Ну ты и кабан!
Анисимов вдруг судорожно дернулся, пытаясь приподняться на локтях, и его лицо исказила гримаса панического ужаса.
— Бумаги... — простонал он, слепо шаря руками по холодной земле. — Портфель…
— Уймись, Макар! — рявкнул Ширяев, прижимая его обратно к земле. — Цел наш портфель. Вон, Тихон его грудью греет, как дитя родное.
Макар повернул голову, увидел главбуха, вцепившегося в кожу портфеля, и обессиленно, с долгим выдохом закрыл единственный глаз.
— Слава Тебе, Господи... — прошептал он, и на его губах появилась слабая, кривая усмешка. — Живем. Не достанется наше добро стервятникам!
— Живем, — жестко кивнул Гордей, поднимаясь на ноги. — Но до утра тут сидеть нельзя. Замерзнем к чертовой матери. Надо идти. Вставай, Макар. Опирайся на меня. Нам до ближайшего полустанка верст семь топать.
— Я не дойду, Гордей... Ноги не держат... Бросьте меня тут. Утром жандармы приедут, подберут.
— Я сказал — вставай! — голос Ширяева ударил, как хлыст. — Никто никого не бросит! Мы вместе в это дело влезли, вместе и вылезем. Я тебя на горбу потащу, если придется. Тихон, помогай!
Им нужно было выжить любой ценой. Им нужно было выбраться из этого черного леса, добраться до ближайшей телеграфной станции, чтобы немедленно сообщить в город, что они живы.
Они шли долго, мучительно долго, теряя счет времени. Каждый шаг отдавался глухой болью в раненой руке Гордея, каждый стон Макара тяжелым грузом ложился на сердце. Тихон брел позади, кусая губы в кровь от боли, но ни разу не выпустил портфель.
Лишь под утро, когда небо на востоке начало сереть, они увидели впереди тусклые, желтые огни.
А в это время Пелагея металась по кабинету Анны, как раненая птица в тесной клетке. Ее сложная утренняя прическа растрепалась, дорогие кольца на пухлых пальцах дрожали мелкой дрожью. Она понимала, что без мужа и без всесильного отца она — абсолютный ноль в этом городе, полном хищников.
— Господи! Макар убит! Батюшка убит! — истошно, срываясь на визг, голосила Пелагея, заламывая руки и бросаясь к столу мачехи. — Поезд взорван! Анна Панкратовна, мы погибли!
Она схватила Анну за рукав платья.
— Я не умею без него жить! Я даже не знаю, где лежат ключи от его главного сейфа в конторе! Делайте же что-нибудь! Пошлите специальный санитарный поезд! Закажите телеграммы губернатору!
Анна брезгливо высвободила свой рукав из цепких пальцев падчерицы.
— Сядьте, Пелагея, — голос Анны прозвучал тихо, но в нем был такой металлический, властный приказ, что Пелагея невольно осеклась и тяжело опустилась на краешек бархатного дивана. — Сядьте и немедленно прекратите выть, как баба на похоронах.
— Вы... вы бессердечная! — всхлипнула Пелагея. — Там ваш муж может погиб!
— Слезами, истериками и заламыванием рук просроченные векселя не оплатишь, Пелагея Гордеевна, — Анна аккуратно, ровным почерком поставила факсимиле мужа на первом бланке. — Гордей Ильич Ширяев — не из тех людей, кто просто так, по воле случая, умирает в канаве у рельсов. Ефим!
Звягин вытянулся по стойке смирно:
— Я здесь, матушка Анна Панкратовна.
— Немедленно свяжитесь по прямому проводу с канцелярией губернатора в Иркутске. Поднимите жандармов. И не смейте распускать слухи по городу. Пока нет официальных списков погибших, подтвержденных врачами — они живы.
Анна промокнула написанное пресс-папье и подняла на бьющуюся в тихой истерике падчерицу свой фирменный, немигающий взгляд.
— Зарубите это себе на носу, Пелагея.
Пелагея всхлипнула, комкая кружевной платок:
— Но если... если всё-таки списки придут? Я без Макара не могу!
Анна подошла к Пелагее и жестко взяла ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
— Если они погибли — мы не пропадем. Капиталы защищены. Я спокойно удержу контору. Я знаю каждую цифру в гроссбухах Гордея Ильича. Вы меня поняли?
Пелагея, подавленная этой машинной логикой, покорно кивнула.
А на окраине уезда, на хуторе Ивана Савельева, жизнь шла своим чередом. Пора было готовить землю к озимым. Ивану и Марфе было невыносимо тяжело. Военные реквизиторы забрали у них лучших рабочих лошадей для нужд артиллерии, оставив в конюшне всего двух, да и те были измотаны. Но Иван, сцепив зубы, совершал настоящий, тихий трудовой подвиг на своей земле.
Он запряг двух оставшихся, тяжело дышащих лошадок в огромную, тяжелую американскую сноповязалку «Маккормик». Для нормальной работы по вязкой, влажной осенней земле этой махине требовалось три, а то и четыре битюга.
Чтобы машина не вязла, Иван не сидел на козлах. Плотник шел рядом с лошадьми, увязая в грязи. На самых трудных, топких участках, где уставшие животные начинали хрипеть и останавливаться, Иван перекидывал через плечо дополнительный ременной гуж. Он накренялся вперед, налегая на ремень всей своей массой, с рычанием помогая лошадям выдирать тяжелые стальные колеса машины из раскисшего чернозема.
Марфа, повязав голову стареньким платком, шла следом за машиной. Она вместе с маленьким Колей помогала собирать готовые снопы и складывать их в аккуратные, высокие копны.
Очередной сноп с тяжелым стуком упал на стерню.
— Ваня! — крикнула она сквозь лязг шестеренок, бросая сноп. — Ванечка, надорвешься ведь! Брось ты эти постромки! Передохни немного, Христа ради! Лицо вон всё красное, жилы на шее вздулись, как канаты!
Иван, не останавливаясь ни на секунду, тяжело хрипя и налегая грудью на ремни, упрямо мотнул головой.
— Ничего... Выдюжим, жена! — прохрипел он, не сбавляя шага. — У нас две лошади, а не одна! Третьей я буду! Трактор нам пока не по карману, так сами потянем!
— Да куда мы гоним-то так?! — Марфа подбежала ближе, идя вровень с ним. — Дождя вроде не предвидится.
— Война кругом, Марфа! — Иван сплюнул дорожную пыль. — Сегодня дождя нет, а завтра опять реквизиторы приедут последнюю скотину забирать. Мне этот хлеб в амбары спрятать надо. Завтра последнюю десятину добьем — и всё под замок. Хлеб казне сдадим по твердой цене, как по "брони" договаривались, и зиму в полном достатке прозимуем.
Он остановил лошадей на краю поля, тяжело опираясь о железное колесо «Маккормика». Грудь его ходила ходуном. Марфа быстро подошла, протягивая ему глиняный кувшин с ледяной колодезной водой.
— Пей, родной. Ишь, умаялся.
Иван жадно припал к кувшину, выпив половину. Он вытер мокрые усы и обнял жену за плечи, глядя на убранное поле.
— Зато погляди, Марфушка, — в его голосе слышалась упрямая, мужицкая радость. — Своим хребтом вытянули.
Марфа прижалась к нему, глядя на маленького Колю, который увлеченно пытался поднять тяжелый сноп.
— И правда, Ваня, — тепло улыбнулась она. — Справились.
Иван ласково погладил ее по плечу.
— Пошли, жена. Еще полверсты до заката добить надо.
Он снова впрягся в постромки, и американская машина с лязгом двинулась вперед, отвоевывая у земли золотой хлеб.
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajjtSpYLQx3tfrmD
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026