Рассказ.Глава 2.
Утро пришло не с рассветом — с холодом
. Тоня проснулась от того, что ноги онемели, будто их налили свинцом. Костер давно погас, и лишь угли, покрытые пеплом, хранили бледное, почти невидимое в сером свете тепло.
Над тайгой висел тяжелый, сырой туман, который сползал с вершин елей вниз, окутывая землю молочной кисеей.
Каждая иголка на ветках была покрыта мельчайшими капельками влаги, и вся тайга казалась огромным, хрустальным, но мертвым миром, застывшим в ожидании солнца.
Тоня села, потерла закоченевшие руки.
Рядом, свернувшись калачиком под старым полушубком, спала мать. Ее лицо во сне казалось спокойным, почти безмятежным, не таким распухшим от слез, как накануне
. Но дыхание было тяжелым, с хрипом — сказались и годы, и бегство, и сырой болотный воздух, которым она надышалась накануне.
Отца не было.
Тоня вскочила, испуганно озираясь.
Она огляделась — костер, погасший, узел с вещами лежит нетронутый, но Прохора нигде не видно.
Тайга стояла глухая, безмолвная, лишь где-то вдалеке, за частоколом стволов, раздавался осторожный, дробный звук. Топор.
— Отец? — шепотом окликнула она, боясь разбудить мать и разбудить лес.
Ответа не было.
Только стук топора, такой же размеренный, как биение пульса.
Тоня, накинув шаль, двинулась на звук, с трудом переставляя ноги по мокрой, скользкой от росы траве.
Ноги гудели, в сапогах хлюпала вода, но она шла, раздвигая ветки, и вскоре увидела его.
Прохор стоял у старой, поваленной ветром сосны, и ловко, с какой-то почти плотницкой сноровкой, обрубал толстые сучья.
Он работал без шапки, пар валил от его головы, несмотря на утренний холод, а лицо его было сосредоточенным, почти спокойным. Увидев дочь, он кивнул, не прекращая работы.
— Проснулась? Добро.
Я дров наготовил на весь день. Тут, брат, холода будут такие, что кости ломить станут. Нужен огонь постоянный.
— Ты где взял топор? — спросила Тоня, присаживаясь на корточки рядом. — В узле его не было.
— Нашел, — коротко ответил Прохор, кивая в сторону.
— Вон там, под кучей хвороста. Видать, какой-то охотник обронил или лесник бросил, когда уходил.
Ржавый, конечно, но наточить можно. Лес — он кладовая. Только знать надо, где искать.
Он отложил топор и вытер рукавом пот со лба.
Глаза его, воспаленные после бессонной ночи, теперь смотрели яснее, в них появилась та самая деловая, хозяйственная искра, которую Тоня так хорошо помнила по прежней жизни, когда отец возился в сарае или ладил что-то по дому.
— Ну, дочка, — сказал он, присаживаясь на корточки напротив нее. — Поговорить надо. Отдышались мы?
Отдохнули малость. Дальше идти надо.
Тут, в тайге, зимовать нельзя в чистом поле. Надо искать избу. Я вот что думаю: там, где ручей течет, вдоль него, верст через пять, может, сторожка лесная быть.
Раньше, говорят, объездчики тут были, до революции.
Может, цела еще.
Тоня слушала отца, смотрела на его руки, покрытые въевшейся землей и смолой, на седую бороду, свалявшуюся от ночной сырости.
В нем была та же сила, но она стала другой — не грубой, а вязкой, терпеливой, как эта тайга.
— А если нет избы? — спросила она тихо.
Прохор помолчал, почесал затылок.
— Если нет — будем строить.
Топор есть, руки есть. Землянку выкопаем, к зиме управимся. Не впервой. Я в молодости, когда в солдатах служил, в Сибири, там мужики землянки ладили за месяц
. Мы справимся.
Он встал, подал дочери руку, помогая подняться.
— Идем, мать будить. Пора завтракать, и в путь.
****
Они шли вдоль ручья.
Вода звонко журчала по камням, и этот звук казался единственным живым в округе. Лес, по которому они пробирались, был старым, глухим. Огромные ели, покрытые седым мхом, стояли как часовые, их ветви, тяжелые и низкие, хлестали по лицам, оставляя мокрые следы на коже. Тропы не было, и Прохор шел острым чутьем, определяя путь по солнцу, которое едва пробивалось сквозь густые кроны.
Харитина шла тяжело, опираясь на суковатую палку, которую муж вырезал для нее.
Она переводила дух часто, с присвистом, но не жаловалась.
Только иногда, когда особенно крутой склон или корень, переросший через тропу, заставлял ее останавливаться, она поднимала глаза к небу и шептала что-то беззвучно. Может, молитву.
Может, просто проклинала судьбу.
Тоня несла узел, который отец доверил ей.
Он был тяжелее, чем вчера, потому что Прохор добавил туда сухих грибов, которые собрал по пути, и несколько камней, для очага.
Девушка смотрела под ноги, но иногда поднимала голову и вглядывалась в лес. Там, среди деревьев, ей чудились лица. Не страшные — просто тени.
Будто кто-то стоял и смотрел на них, но когда Тоня оборачивалась, никого не было.
— Призраки, — пробормотала она однажды вслух, не заметив.
Прохор услышал, остановился.
— Какие призраки? — спросил он, нахмурившись.
— Кажется, кто-то смотрит, — призналась Тоня. — За деревьями.
Отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он махнул рукой в сторону леса.
— Это старые сосны, дочка.
Они так растут, сучки на них — как глаза. Не бойся. Лес — он не враг. Лес — он, если уважать его, — дом. Он нас не тронет.
Ты просто боишься. А страх, он глазами водит, чудища рисует.
Он подошел к ней, положил ладонь на плечо. Ладонь была шершавой и горячей.
— Ты запомни, Тоня. Ты Ноева. Мы не сдаемся.
В лесу надо быть спокойной. Он, как и болото, не терпит паники. Хочешь жить — стань частью его. Поняла?
Тоня кивнула.
И впервые с того страшного утра она почувствовала, как внутри нее разливается странное, почти спокойное тепло.
Она посмотрела на лес новыми глазами. И действительно — сосны стояли красивые, величавые, их стволы, покрытые смолой, пахли терпко и сладко. Где-то в вышине пролетела птица, крикнула коротко и звонко. Лес дышал, жил своей жизнью, в которой не было места их маленькой трагедии. И это почему-то успокаивало.
Они нашли избу к вечеру, когда солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, оставляя на небе лишь узкую полосу багрового заката.
Она стояла на небольшой поляне, у самого берега ручья, почти скрытая зарослями ивы и малины. Крыша ее просела, почерневшие доски мшились, но сруб держался крепко, по-старинному, сложенный на совесть.
Прохор остановился, снял шапку и перекрестился.
— Слава Тебе, Господи, — выдохнул он и, казалось, впервые за эти дни плечи его немного расслабились. — Дошли.
Харитина, увидев избу, заплакала.
Не от горя, нет — от облегчения, от усталости, от того, что можно наконец упасть на твердый, настоящий пол, а не на сырой мох.
Она шагнула к двери, толкнула ее — дверь подалась, заскрипев на ржавых петлях.
Внутри было темно и пахло сухой пылью, старой древесиной и мышами. Но Тоня, войдя следом, сразу поняла: здесь жили.
В углу стояла широкая лежанка, сложенная из грубых досок, на ней лежала истлевшая, но все еще узнаваемая оленья шкура. На стене висели ржавые крюки, когда-то для котла
. В углу — грубо сколоченный стол, заваленный сухой листвой и птичьими перьями.
— Жилье, — сказал Прохор, оглядываясь по сторонам. Его глаза, привыкшие к темноте, быстро оценивали обстановку. — Хорошее жилье. Крыша только подлатать надо, да дверь укрепить.
Печь вон какая — глинобитная, мать, ты такую любишь. Затопим — тепло будет.
Он тут же принялся за дело: открыл окно, запустив в тесное пространство сырой вечерний воздух, сгреб в кучу мусор, вынес его наружу.
Тоня и Харитина помогали ему, и вскоре зимовье начало обретать человеческий вид.
Харитина, ворча и покряхтывая, развела огонь в печи.
Глина нагревалась медленно, но когда первые языки пламени лизнули почерневшие камни, по избе разлилось долгожданное, живое тепло. Тоня села на пол, привалившись спиной к теплой стене печи, и закрыла глаза.
Впервые за долгие дни она чувствовала себя в безопасности. Не было ветра, не было болотной сырости, не было лая собак. Только треск дров в печи и тихое, успокаивающее бормотание матери, которая перебирала их скудный скарб.
Ночь спустилась на тайгу быстро, как черная вода.
За окном, затянутым мутным стеклом, ничего не было видно — кроме тьмы, глухой и плотной. Лишь редкие, крупные звезды пробивались сквозь ветви, как маленькие, дрожащие свечи.
Прохор сидел у стола, подперев голову рукой.
Он молчал. Тоня, глядя на него, видела, как усталость, которую он так долго прятал, наконец проступает на лице. Складки вокруг глаз стали глубже, плечи опустились.
Он смотрел на огонь, но не видел его — он видел что-то другое, где-то далеко, за этим лесом.
— Отче, — тихо позвала Тоня. — Ты чего?
Прохор вздрогнул, будто очнулся.
— Думаю, дочка, — ответил он, вздыхая. — Думаю, что теперь делать. Зиму пережить — не шутка. Сена нет, скота нет. Надо рыбу ловить, зверя промышлять. Грибы сушить. Ягоды. В тайге зима лютая. Тут не болото — тут смерть белая ходит.
Морозы такие, что птицы на лету замерзают.
— Мы справимся, — сказала Тоня, и в голосе ее прозвучала твердость, которой она сама от себя не ожидала.
— Ты же сказал: мы Ноевы.
Прохор поднял глаза на дочь. В них мелькнуло удивление, а затем — теплая, почти отеческая гордость.
— Верно, — кивнул он. — Верно, дочка. Ноевы.
Мы не сдадимся.
Он встал, подошел к печи, заглянул в огонь. Пламя плясало на его лице, отбрасывая глубокие тени.
— Завтра, — сказал он, поворачиваясь к семье, — завтра я пойду на разведку.
Надо обойти окрестности, капканы поставить, понять, где зверь ходит. Вы тут без меня, смотрите: без нужды из избы не выходите.
Дым сильно не пускайте, чтобы преследователи, если они еще ищут, не увидели. Потерпим до весны.
А там... там видно будет.
Харитина, грея руки у огня, взглянула на мужа.
— А они ищут, как думаешь, Прохор?
Прохор помолчал. В его глазах мелькнула холодная искра — звериная, та, что просыпалась в нем на болоте, когда он слышал лай собак.
— Может, и ищут, — сказал он глухо. — Но здесь они нас не найдут. Этот лес — большой
. И я его знаю. А они — нет.
Он подошел к лежанке, где уже была постелена старая оленья шкура, и лег, укрывшись полушубком.
— Спать, — коротко приказал он. — Завтра много дел.
Тоня завернулась в шаль, прилегла рядом с матерью.
Печь тепло дышала, дрова потрескивали, и под этот тихий, уютный звук ее глаза начали закрываться. Но перед тем, как провалиться в сон, она услышала голос отца.
Он звучал едва слышно, почти как шорох:
— Прости меня, Тонька... что я привел вас в это место. Прости...
Она хотела ответить, сказать, что не винит его, что он спас их, но слова не родились — сон пришел мягко, как черная вода, и унес ее прочь, в мир без тревог.
За окном выл ветер, раскачивая вершины древних сосен. Звезды мерцали холодно и равнодушно. Где-то в глубине тайги ухнул филин, и этот звук прокатился по лесу, как предупреждение. Но в маленьком зимовье, у печи, трое беглецов спали крепко и глубоко, впервые за много дней чувствуя себя в безопасности.
Тайга принимала их.
Будет ли им легко — никто не знал. Но сейчас, в этот час, они были вместе. И это было главное.
****
Серый рассвет пробивался сквозь мутное, затянутое паутиной окно, когда Прохор уже стоял на пороге, туго перепоясанный веревкой, с топором за поясом и старым, самодельным луком в руках.
Лук он нашел в зимовье, в углу, припрятанным за печью — видно, прежний хозяин оставил.
Тетиву пришлось заменить сыромятным ремешком, вырезанным из старого сапога, но лук держал крепко.
— Значит, так, — говорил он, глядя на жену и дочь.
— Меня не будет до вечера.
Может, и до завтра, если далеко забреду. Вы тут — никуда. Если кто чужой появится — прячьтесь в подполье.
Я там лазы проверил, под половицей лаз есть, вроде как погреб, но он в лес выходит.
Узкий, но пролезть можно.
Харитина, кутаясь в шаль, стояла у печи, покашливая. За ночь ее кашель стал глубже, надсаднее, и глаза блестели нездоровым, лихорадочным блеском.
— Будь осторожен, Прохор, — прохрипела она. — Лес-то чужой.
— Не чужой, — усмехнулся он. — Родной. Я в нем вырос, хоть и не здесь. Все леса одинаковы, если нюхом чуешь.
Он повернулся к Тоне.
Она стояла у стола, прямая, тонкая, с перевязанным платком на голове. В ее темных глазах застыла тревога, но она держалась спокойно, как учил отец.
— Ты, Тоня, за матерью гляди. Если сильно жар — снегом голову обтирай. Есть у нас еще сухая малина, завари.
К вечеру я вернусь, принесу чего-нибудь.
А ежели не вернусь...
Он запнулся, глядя на дочь. В его взгляде мелькнуло что-то глубокое, отцовское, что он обычно прятал за грубостью.
— Ежели не вернусь к завтрему, значит, беда.
Тогда ты бери мать и идите на восток, вдоль ручья.
Верст через двадцать там деревня есть, я по карте помню, еще до революции староверы там жили. Может, примут. Я там, в избе, в стене, под половицей, оставил записку.
Прочтешь, когда...
Он не договорил, махнул рукой. Тоня шагнула к нему, обняла, прижалась к грубой, пропахшей дымом и потом рубахе.
— Вернись, отец, — шепнула она. — Мы без тебя пропадем.
— Не пропадете, — сказал он, гладя ее по голове. — Вы — Ноевы.
Он отстранился, перекрестил их обеих, взял посох и, не оглядываясь, шагнул в дверь.
Тяжелые шаги его зазвучали по сухой траве, затем стихли. И только ветер, ворвавшийся в приоткрытую дверь, шевельнул пологом на окне.
Тоня закрыла дверь на деревянный засов и прижалась к ней лбом. Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают где-то в стенах древесные жуки.
****
День тянулся медленно, вязко, как та болотная жижа, что они оставили позади. Тоня ходила по избе, прибираясь.
Она подмела пол веником из хвороста, сложила в угол сухие ветки, которые отец наготовил еще накануне, поправила оленью шкуру на лежанке.
Харитина сидела у печи, то и дело растирая грудь ладонями.
Кашель душил ее, она кашляла долго, надсадно, и каждый раз, когда она откашливалась, в углах губ выступала красная пена.
— Мама, — Тоня подсела к ней, — давай я чаю заварю. С малиной. Тебе легче станет.
— Не надо, доченька, — отмахнулась мать, но голос ее был слаб, как у больного ребенка.
— Береги травы. Мало их у нас. Может, зима долгая будет.
Я потерплю.
— Не терпи, — твердо сказала Тоня, вставая.
— Я сказала — заварю.
Она нашла в узле берестяной туесок с сушеными ягодами, заварила их в почерневшем от времени котелке, добавив туда же щепотку мяты, которую собрала накануне по дороге, когда они шли к зимовью. Запах разлился по избе — терпкий, горьковато-сладкий, родной, как из далекого детства.
Харитина взяла кружку, отпила глоток, и по лицу ее разлилось чуть заметное облегчение.
— Ты у меня умница, — прошептала она, глядя на дочь поверх кружки. — Вся в бабушку. Та тоже травы знала, знахаркой была в деревне. А я вот... простая баба.
Рожала, стирала, коров доила. А теперь...
Она замолчала, глядя в огонь.
Тоня села напротив, положила руки на колени. Мать помолчала и продолжила:
— А теперь я только обуза. Прохор тащит нас, а я... кашляю.
Легкие, видно, надышалась тем болотным духом. Он, говорят, смертельный.
— Не говори так, мама, — перебила Тоня. — Мы выберемся. Отец придет, принесет еды, будем жить.
— Жить, — эхом отозвалась Харитина.
— А как жить, дочка? Без дома, без кола, без двора.
Мы — нищие. В лесу. Как звери. А там, в деревне, тебя уже, поди, раскулачили. Все, что собрали, все отняли.
Твои подвенечные, мои платки... Игнат...
Она снова заплакала, но тихо, беззвучно, и слезы текли по ее щекам, не оставляя на них следа, как дождь по старому камню.
Тоня молча обняла мать. Она не знала, что сказать.
В душе у нее самой клокотала такая же боль, но она боялась выпустить ее наружу — боялась, что тогда уже не сможет остановиться и разревется, как маленькая.
Она сдерживалась, глядя на почерневшие бревна стен, на паутину в углах, на огонь, который плясал в печи, и думала о том, что теперь она — единственная опора для матери.
И что отец сказал: вы — Ноевы.
****
Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к верхушкам сосен и тени в избе вытянулись и стали длинными, Тоня решила выйти за дровами. В сенцах дров было мало, а ночью, если Прохор не вернется, придется топить печь до утра.
Она взяла топор, оставленный отцом, накинула шаль поверх сарафана и выскользнула за дверь.
Лес встретил ее прохладой и запахом смолы.
Ветви деревьев, тяжелые от влаги, нависали над поляной, образуя темный шатер. Где-то вдали, за ручьем, слышалась возня — может, зверь пробирался в чаще, может, ветер ломал сухую ветку.
Тоня подошла к валежнику, который отец оставил наготове.
Он лежал аккуратной поленницей, сухой, хвойный, как раз то, что нужно для огня. Она взяла несколько поленьев, прижала их к груди, и уже хотела идти обратно, как вдруг замерла.
Сзади, прямо за спиной, раздался треск. Резкий, громкий, как будто кто-то наступил на сухой сук.
Тоня замерла, затаив дыхание. Сердце забилось где-то в горле. Она медленно, очень медленно повернула голову.
В пяти шагах от нее, среди кустов ольхи, стоял лось.
Огромный, с ветвистыми, как крона старого дуба, рогами, он смотрел на нее немигающими, черными глазами. Из его ноздрей вырывался пар, и он был так близко, что Тоня видела каждую морщинку на его влажном носу.
Она боялась дышать.
Слышала рассказы отца, что лоси на людей редко нападают, но если ранить или спугнуть — могут убить ударом копыта. А этот стоял, как изваяние, и будто спрашивал: кто ты здесь?
— Ну, иди, — одними губами прошептала Тоня.
— Иди, не трону тебя.
Лось качнул головой, будто услышал. Затем, медленно, с достоинством, он развернулся и исчез в чаще
. Только треск веток выдавал его путь.
Тоня выдохнула, привалившись к дереву
. Руки дрожали, поленья чуть не выпали.
Она постояла, приходя в себя, и вдруг поняла, что не испугалась по-настоящему. Внутри, под слоем страха, было любопытство, даже восхищение. Такой зверь, такой могучий — и она, маленькая, стоит перед ним и не бежит. Значит, лес не чужой.
Значит, он принимает ее.
Она вернулась в избу, разожгла печь, и красный, теплый свет снова заполнил маленькое жилище. Харитина дремала на лежанке, дыхание ее было прерывистым, но более спокойным.
Тоня подошла, поправила шкуру, присела рядом.
— Мама, — прошептала она, — я лося видела. Красивый такой. Не тронул меня.
Харитина приоткрыла глаза, мутные от болезни.
— Берегись зверя, дочка, — прошептала она. — Лес... он только кажется добрым.
Он может и убить.
— Не убьет, — уверенно сказала Тоня, сама не зная, откуда в ней столько силы. — Мы сильные.
Она посидела еще немного, глядя на огонь, затем встала, заварила новый чай и, подойдя к столу, развернула краюху хлеба, которую они берегли. Она отломила половину, завернула в чистую тряпицу и спрятала в узел — для отца, если он вернется голодный.
Вечер наступил незаметно.
Небо за окном стало темно-синим, почти черным, и первые звезды проклюнулись сквозь ветви, как крошечные светлячки.
Тоня задвинула засов на двери, проверила окно — оно было заколочено старым брезентом, лишь небольшая щель оставалась, чтобы видеть двор.
Она села у печи, подкинула последнее полено. Огонь весело затрещал, взметнув сноп искр, и тепло разлилось по избе.
Время тянулось медленно.
Тоня пыталась не думать об отце, но мысли сами возвращались к нему. Где он сейчас? Не попал ли в капкан, не заблудился ли, не наткнулся ли на преследователей?
Она перебирала в памяти его слова: «Если не вернусь к завтрему...». Нет, она не хотела думать о плохом.
Она встала, подошла к двери, прильнула к щели.
За дверью было темно, только ветер шумел в ветвях, и где-то вдалеке снова ухнул филин.
Ночь жила своей жизнью, опасной и неведомой.
— Господи, спаси отца, — прошептала Тоня, складывая руки на груди. — Охрани его от зверя и от злого человека
. Дай ему вернуться.
Она молилась долго, пока не онемели руки.
Затем вернулась к лежанке, присела рядом с матерью. Харитина спала, тихо постанывая во сне. Тоня осторожно приложила ладонь к ее лбу — лоб был горячим, сухим.
Жар не спадал.
Тоня, прикусив губу, намочила край платка водой из котелка, приложила к голове матери.
Та чуть вздохнула, успокоилась.
— Потерпи, мама, — прошептала Тоня. — Отец придет, он знает травы, он вылечит.
Ты только держись.
Она сама не заметила, как задремала, сидя рядом с матерью, прислонившись головой к теплому боку печи.
Сон пришел легкий, зыбкий, как туман над болотом. Ей снилась деревня, сад, белые яблони, и она, маленькая, бежит по траве босиком, а за ней — брат Игнат, смеется, машет рукой...
Но вдруг сад исчез, и она стоит на болоте, а из тумана выходит отец, весь в тине, и говорит: «Тоня, беги!»
Она проснулась от резкого стука. Стук повторился — в дверь. Тоня вскочила, сердце бешено заколотилось. Она метнулась к двери, прислушалась.
— Тоня, открывай! — раздался хриплый, знакомый голос. — Это я!
Она отодвинула засов, распахнула дверь.
На пороге стоял Прохор. Уставший, продрогший, но живой. За его спиной, в сгущающейся тьме, висела тушка глухаря.
— Ну, дочка, — сказал он, шагнув через порог, — принимай гостя.
Я не с пустыми руками.
И он вошел, принося с собой запах леса, снега, смолы и усталости — запах, который показался Тоне самым родным и желанным на свете.
— Отец! — она кинулась к нему, обняла, прижалась, и в груди ее разлилось такое тепло, что забылась и усталость, и страх, и болезнь матери.
— Мы ждали... Мы так боялись...
— Бояться нечего, — сказал он, осторожно отстраняя ее. — Я здесь. И я многое узнал.
Но это потом. Сначала — огонь и ужин.
Он повесил глухаря на крюк у двери, подошел к печи, где, повернувшись на шум, уже приподнялась на локте Харитина.
— Жива, мать? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Ну, жива — и ладно. Сейчас я вам покажу, как в тайге жить. С этой ночи мы — хозяева этой земли.
Он подкинул дров в печь, и пламя взметнулось ярче, осветив его усталое, но решительное лицо.
Тоня села у его ног, глядя, как он развязывает узел, достает завернутый в листья кусок зайчатины, какую-то траву, коренья.
Она слушала его рассказ о том, как он нашел старый бобровый запруд, как выследил глухаря, как наткнулся на следы человека — но старые, недельной давности.
И все это казалось ей огромным, важным, как целая жизнь.
Ночь у печи стала первой ночью, когда они почувствовали, что могут здесь выжить. Что лес — не враг. Что у них есть друг у друга и есть будущее, каким бы темным оно ни казалось.
Тоня смотрела на огонь, и в глазах ее отражалось пламя — такое же живое, упрямое, как жизнь, которую они отстояли.
Продолжение следует .
Глава 3