После смерти жены дед Иван Кузьмич окаменел. Не плакал, не говорил, просто сидел у окна. А потом, уже в больнице, сказал внучке то, что носил в себе четыре десятилетия.
***
Прасковью хоронили в четверг.
День выдался тёплый, почти летний, хотя на календаре стоял конец сентября. Берёзы у кладбищенской ограды ещё держали зелень, только кое-где проступала желтизна, робко, будто стесняясь. Земля была мягкая, рыхлая, пахла дождём, хотя дождя не было уже неделю.
Ольга стояла рядом с дедом и держала его под руку. Не потому что он шатался или не мог стоять сам. Просто ей казалось, что если она отпустит, он рассыплется. Как те сухие листья, что ветер гонял по дорожке между могилами.
Иван Кузьмич не плакал.
Он вообще ничего не делал. Стоял, смотрел перед собой, дышал ровно, почти незаметно. Когда батюшка читал молитву, дед не крестился. Когда соседки заголосили, он даже не повернул головы. Когда первый ком земли ударил по крышке гроба — глухо, страшно, — Иван Кузьмич моргнул. И всё.
— Дедушка, — прошептала Ольга. — Может, водички?
Он не ответил.
После кладбища поехали домой. Стол был накрыт ещё с утра: соседка Валентина Фёдоровна пришла в шесть, принесла холодец, блины, кутью в глубокой миске с отколотым краем. Миска была Прасковьина, из тех, что она берегла для «хороших случаев». Ольга хотела убрать её, поставить другую, но Валентина покачала головой.
— Оставь. Пусть будет.
Народу набилось — не продохнуть. Маленькая кухня на шестерых, большая комната на остальных. Пришли соседи, пришла фельдшерица Зоя из амбулатории, пришёл Степан Михалыч из сельсовета, хотя сельсовета давно не было, а Степан Михалыч давно был на пенсии. Но так уж заведено: если кто умер, Степан Михалыч приходит, садится в угол, молча выпивает три рюмки и уходит. Иногда скажет: «Хороший был человек». Иногда не скажет ничего.
Про Прасковью он сказал.
Иван Кузьмич сидел у окна. Не за столом, а именно у окна, на своём стуле с продавленным сиденьем, который стоял там столько, сколько Ольга себя помнила. Стул был деревянный, с гнутыми ножками, и левая задняя подтёсана — дед сам подтачивал, чтобы не качался. Ольга в детстве любила крутить этот стул, проверяя, качается он или нет. Бабушка ругалась: «Отстань от стула, егоза, деду сесть не на что будет».
Теперь дед сидел на этом стуле и смотрел в окно. За окном — палисадник, забор, дорога, за дорогой — поле. Обычный вид. Тот самый, что был вчера, и позавчера, и десять лет назад, и двадцать. Только Прасковья раньше выходила в палисадник каждое утро, проверяла свои астры. Поливала, если сухо, обрывала сухие головки, ворчала на кота, который повадился спать в бархатцах.
Астры ещё цвели. Фиолетовые, мелкие, упрямые.
Ольга подошла к деду, присела на корточки.
— Дедушка, поешь хоть немного. Блины Валентина Фёдоровна принесла, с творогом, как ты любишь.
Иван Кузьмич повернул голову. Посмотрел на внучку. Глаза у него были сухие, серые, как зимнее небо. Ни слезинки. Ни тени.
— Не хочу, — сказал он.
Это было первое слово, которое он произнёс за весь день.
Ольга приехала из города за три дня до похорон. Мать позвонила ночью, голос был тихий и какой-то плоский, будто выглаженный утюгом.
— Бабушка умерла, Оль. Приезжай.
Ольга собралась за двадцать минут. Бросила в сумку чёрное платье, колготки, зубную щётку, зарядку для телефона. Потом стояла в прихожей и думала, что забыла что-то важное. Не вещь — что-то другое. Какое-то чувство, которое должно было прийти и не пришло.
Она не плакала до самого автобуса. Заплакала, когда увидела из окна знакомый поворот на Бережки, и за поворотом — ту самую водонапорную башню с облупившейся краской, которую в детстве принимала за маяк.
В доме пахло лекарствами и чем-то сладким, тяжёлым. Бабушку уже обмыли и одели. Лежала она в большой комнате, на столе, который обычно стоял у стены и служил для всего: обедать, резать овощи, гладить бельё. Теперь на нём лежала Прасковья Андреевна Жукова, восьмидесяти лет, в синем платье с белым воротничком, в платке, в шерстяных носках. Носки были новые — бабушка сама их связала в августе, сказала: «На смерть». Мать тогда замахала руками, мол, не говори глупости, а бабушка только усмехнулась и положила носки в комод, в нижний ящик, к документам.
Дед сидел у окна.
Он не встал, когда Ольга вошла. Не повернулся. Она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его плечу. Плечо было костистое, твёрдое, как деревянная балка.
— Дедушка, — сказала она.
Он накрыл её руку своей. Подержал секунду. Отпустил.
Больше ничего.
Мать — Татьяна, дочь Ивана Кузьмича и Прасковьи — хлопотала по дому, как заведённая. Договаривалась с батюшкой, заказывала автобус, считала деньги, звонила в район, ругалась с кем-то по поводу справки. Между делом варила суп, мыла полы, стирала полотенца. Ольга пыталась помочь, но мать отмахивалась.
— Сиди с дедом. Мне так спокойнее.
Ольга сидела с дедом. Вернее, сидела рядом, потому что «с» подразумевает хоть какое-то взаимодействие, а его не было. Иван Кузьмич молчал. Смотрел в окно. Иногда вставал, шёл на кухню, наливал воду из-под крана, пил, возвращался. Ел мало. Спать ложился, когда темнело, вставал, когда светало. Как автомат.
Ольга знала деда другим.
В детстве он казался ей огромным. Высокий, широкоплечий, с руками, в которых всё было маленьким — ложка, стакан, карандаш. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и когда он смеялся, стёкла в серванте подрагивали. Он любил рассказывать, как работал на лесопилке, как валил кедр, как однажды медведь вышел на просеку и они с медведем смотрели друг на друга минуту, а потом медведь развернулся и ушёл. «Умный был медведь, — говорил дед. — Понял, что со мной связываться — себе дороже».
Бабушка в такие моменты фыркала.
— Трепло ты, Иван. Медведь небось тебя и не видел, ты, поди, за пенёк спрятался.
— Прасковья! — дед делал страшные глаза. — При ребёнке!
— А что при ребёнке? Пусть знает, что дед её — выдумщик.
Они ругались часто. Не зло, не по-настоящему — так, привычная перебранка, в которой было больше ритуала, чем злости. Кто забыл закрыть калитку. Кто оставил свет в сенях. Кто выпил последний кефир. Мелочи, пыль, шелуха.
Но иногда Ольга замечала другое.
Иногда дед замолкал посреди разговора. Смотрел на бабушку, и лицо его становилось каменным, будто кто-то задёрнул занавеску. Бабушка отворачивалась, начинала суетиться — переставлять банки на полке, поправлять скатерть, вытирать и без того чистый стол. Между ними повисало молчание, тяжёлое, как мокрая шуба. И потом — часами ни слова.
Ольга в детстве не понимала, что это значит. Просто чувствовала: что-то не так. Воздух густел, как кисель. Хотелось убежать на улицу, к речке, куда угодно.
Мать однажды сказала, когда они с Ольгой были вдвоём:
— Они друг друга любят. По-своему. Только простить не могут.
— Что простить?
Татьяна пожала плечами.
— Не знаю. Они и сами, по-моему, не помнят.
На второй день после похорон Ольга проснулась от тишины.
Это странно — просыпаться от тишины. Но в деревне, особенно осенью, утро полно звуков: петухи, собаки, скрип колодезного ворота, чей-то трактор за околицей. А тут — ничего. Будто мир затих, прислушиваясь.
Она встала, набросила кофту, вышла в большую комнату.
Дед сидел у окна. Тот же стул, та же поза. Руки на коленях, спина прямая. Он не спал — глаза были открыты, — но и не бодрствовал. Какое-то промежуточное состояние, как у человека, которого выключили, а включить забыли.
На столе перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Чашка была бабушкина — белая, с синими васильками по краю, с маленькой трещиной на ручке. Бабушка хотела выбросить, дед не дал. «Нормальная чашка, — сказал тогда. — Трещина ей не мешает».
Ольга подошла, потрогала чашку. Холодная.
— Дедушка, ты давно встал?
Молчание.
— Я завтрак приготовлю. Кашу будешь?
Молчание.
— Дедушка.
Он повернулся. Медленно, будто шея заржавела.
— Что?
— Кашу?
— Нет.
И снова — окно, палисадник, астры, дорога.
Ольга пошла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали. Не от холода. От бессилия, от того, что она не знала, как пробиться через эту стену. Дед был рядом, в трёх метрах, а казалось — за тысячу километров, за какой-то невидимой чертой, откуда голоса не доходят.
Пришла мать, принесла хлеб и молоко. Посмотрела на деда, на Ольгу, на остывший чай.
— Так и сидит?
— Так и сидит.
Татьяна вздохнула, сняла куртку, повесила на крючок. Крючок скрипнул. Дед не шевельнулся.
— Он и раньше мог по три дня молчать, — тихо сказала мать. — После ссоры с мамой. Уйдёт в себя, как в нору, и не вытащишь. Мама тогда злилась, посуду гремела, дверями хлопала. А он сидел вот так же, у окна.
— И что потом?
— Потом она пекла ему пирог с капустой. Ставила на стол и уходила. Он ел. И всё вроде как заново начиналось. До следующего раза.
Ольга налила себе чай, обхватила кружку ладонями. Тепло расползалось по пальцам.
— Мам, а из-за чего они ссорились? По-настоящему, не из-за кефира и калитки.
Татьяна помолчала. Достала из хлебницы нарезку, положила на тарелку. Хлеб был вчерашний, чуть подсохший.
— Я один раз спросила у мамы, — сказала она. — Давно, мне лет двадцать было. Они тогда неделю не разговаривали. Целую неделю, представляешь? В одном доме, за одним столом — и ни слова. Я не выдержала, спросила: мам, что случилось-то? Она посмотрела на меня и говорит: «Твой отец — упрямый осёл. Обидится на ветер и дуется до Пасхи». Я говорю: ну а конкретно? Из-за чего? Она руками замахала. «Да я уже и не помню, Танька. Было и было».
— И всё?
— И всё. А у отца я спрашивать не стала. Знала, что не ответит.
Они помолчали. В окно светило солнце, и на полу лежал прямоугольник света, в котором плавали пылинки.
— Мне кажется, он не простил себя, — вдруг сказала Ольга.
Мать посмотрела на неё.
— За что?
— Не знаю. Но он не бабушку не может простить. Он себя.
Татьяна ничего не ответила. Но, уходя, задержалась на пороге и обернулась.
— Ты побудь с ним, ладно? Мне в район надо, там со свидетельством ещё не всё.
— Побуду.
На третий день дед встал раньше обычного. Ольга услышала шаги — тяжёлые, неровные, как будто он тащил за собой что-то невидимое.
Она вышла и увидела его у комода. Нижний ящик был выдвинут. Дед стоял перед ним и держал в руках бабушкин платок. Шерстяной, серый, в мелкую клетку. Бабушка носила его каждую зиму, накидывала на плечи, когда выходила кормить кур. Платок пах ею — Ольга знала этот запах с детства: лаванда, хозяйственное мыло и что-то ещё, неуловимое, тёплое, своё.
Иван Кузьмич держал платок обеими руками и смотрел на него так, будто видел впервые. Пальцы у него подрагивали — мелко, едва заметно.
Ольга остановилась в дверях. Не решалась ни войти, ни уйти.
Дед поднёс платок к лицу. Замер. Потом аккуратно свернул, положил обратно в ящик и задвинул.
Выпрямился. Повернулся к окну.
И вдруг покачнулся.
Это было так быстро, что Ольга не сразу поняла. Он просто стал заваливаться вбок, медленно, как дерево, которое подрубили и оно ещё секунду стоит, не верит, что падает. Ольга кинулась к нему, подхватила, но он был тяжёлый, и они оба осели на пол, он — спиной к комоду, она — рядом, на коленях.
— Дедушка! Дедушка, ты что?
Лицо у него стало серым. Не бледным — именно серым, как та земля на кладбище, которая три дня назад была мягкой и рыхлой. Он дышал, но тяжело, с присвистом, и левую руку прижимал к груди.
— Больно? — Ольга задыхалась от страха. — Где болит? Сердце?
Он кивнул.
Она схватила телефон, набрала скорую. Пальцы скользили по экрану, не попадали. Автоответчик, ожидание, гудки. Господи, да возьмите же.
— Скорая слушает.
— Бережки, дом четырнадцать. Мужчина, восемьдесят два года, сердце, плохо, пожалуйста, скорее!
— Ждите, выезжаем.
Она бросила телефон, вернулась к деду. Он сидел в той же позе, привалившись к комоду. Глаза закрыты. Но дышал. Дышал.
Ольга взяла его руку — большую, сухую, с узловатыми пальцами и вздувшимися венами. Рука была холодная.
— Дедушка, скорая едет. Потерпи. Пожалуйста.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И в его взгляде было что-то такое, чего она никогда раньше не видела. Не боль, не страх. Растерянность. Такая детская, беспомощная растерянность, какая бывает у ребёнка, который потерялся в толпе и не может найти маму.
— Оля, — сказал он.
Голос был слабый, шершавый, как наждачная бумага.
— Я здесь, дедушка. Я здесь.
Он сжал её руку. Крепко, до боли.
— Посиди со мной.
— Сижу. Никуда не уйду.
Он закрыл глаза. Ольга гладила его руку и слушала его дыхание — хриплое, неровное, страшное. И молилась, хотя не умела молиться, — просто повторяла про себя: пусть будет хорошо, пусть будет хорошо, пусть будет хорошо.
Скорая приехала через сорок минут. Для деревни — быстро. Фельдшер Зоя — та самая, что была на поминках, — вошла первой, за ней — молодой парень с чемоданчиком.
— Иван Кузьмич, здравствуйте, — Зоя присела рядом, взяла за запястье. — Давление мерим. Не волнуйтесь.
Дед открыл глаза, посмотрел на Зою и вдруг сказал:
— Зоя, ты Прасковью мою помнишь?
— Конечно, помню, Иван Кузьмич. Помню.
— Хорошая была.
— Хорошая. Тихо сидите, давление меряю.
Давление было под двести. Кардиограмма — плохая. Зоя переглянулась с молодым фельдшером, и Ольга по этому взгляду поняла всё.
— В район его надо, — сказала Зоя. — Прямо сейчас. Ольга, собирай паспорт, полис, что есть.
Ольга засуетилась. Паспорт — в комоде, тот самый нижний ящик, рядом с бабушкиным платком. Полис — в папке на полке. Тапочки — под кроватью. Она хватала вещи и складывала в пакет, а руки всё ещё тряслись.
Деда положили на носилки. Он не сопротивлялся, лежал тихо, только смотрел в потолок. Потолок в большой комнате был побелён, и в одном месте — в правом углу — штукатурка потрескалась, и трещина расходилась лучами, как паутина. Дед когда-то обещал заделать. Не заделал.
Когда носилки несли к машине, Ольга шла рядом и держала деда за руку. Во дворе стояла Валентина Фёдоровна, прижав ладони к щекам.
— Господи, Иван Кузьмич, что же ты…
— Валя, — сказал дед, не поворачивая головы. — Астры полей. Прасковья просила.
Валентина кивнула, закусила губу.
В машине скорой было тесно, пахло спиртом и резиной. Ольга сидела рядом с носилками и не отпускала дедову руку. Дорога была разбитая, машину трясло, и каждый ухаб отдавался в животе тупым толчком. Молодой фельдшер ставил капельницу, Зоя следила за монитором.
— Иван Кузьмич, — говорила Зоя спокойным, ровным голосом, — вы мне главное не молчите. Говорите, если больно.
— Не больно.
— Правда?
— Правда. Уже не больно. Отпускает.
Ольга сжала его руку чуть крепче. Дед повернул голову и посмотрел на неё. Долго, внимательно, будто запоминал.
— Ты на бабку похожа, — сказал он.
— Все говорят.
— Глаза её. И нос. И вот тут, — он поднял палец и показал на подбородок. — Ямочка. У неё была такая же.
Ольга улыбнулась. Или попыталась — губы не слушались.
— Дедушка, ты поправишься. В больнице полежишь, отдохнёшь.
Он не ответил. Смотрел в потолок машины, и в его глазах что-то менялось. Будто он решался на что-то. Собирался с силами, как перед прыжком.
В районной больнице его определили в палату на четверых, но двое коек были пусты. Третья занята — старик с забинтованной ногой храпел так, что стены дрожали. Деда положили у окна. Ольга устроилась на стуле рядом.
За окном — больничный двор, скамейка, три тополя, за тополями — автостоянка. Ничего примечательного. Но дед смотрел туда так, будто видел что-то своё.
Прошёл час. Принесли капельницу, укол, таблетки. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — посмотрела кардиограмму, послушала сердце, пощупала пульс.
— Состояние стабильное, но серьёзное, — сказала она Ольге в коридоре. — Острая ишемия. На фоне стресса, скорее всего. Потеря близкого?
— Жена. Три дня назад.
Врач кивнула.
— Бывает. Сердце не выдерживает. Буквально. Будем наблюдать.
Ольга вернулась в палату. Дед лежал с закрытыми глазами, но не спал — она видела, как двигаются зрачки под веками.
— Дедушка, — сказала она тихо, — ты спи, если хочешь. Я посижу.
Он не открыл глаза.
— Оля.
— Что?
Пауза. Длинная, тяжёлая. Храп соседа заполнял комнату, монотонный, как прибой.
— Я должен тебе кое-что рассказать.
Ольга подвинула стул ближе, взяла его руку.
— Рассказывай.
Он открыл глаза. Уставился в потолок. Потолок здесь был другой — гладкий, казённый, с жёлтым пятном от протечки.
— Мы с Прасковьей прожили пятьдесят девять лет, — сказал он. — Пятьдесят девять. Это много. Это целая жизнь. Даже две, если считать по-честному.
Он замолчал. Ольга ждала.
— Она была хорошая баба, — продолжил дед. — Работящая. Честная. Детей подняла, дом держала. Всю жизнь — на ногах, с утра до ночи. Я так не мог. Она — могла.
Снова пауза. Он дышал тяжелее, капельница тихо капала — кап, кап, кап — размеренно и равнодушно.
— Но я на неё злился, Оля. Сорок лет злился.
Он сказал это так, будто признался в убийстве. Тихо, глухо, опустив голову в подушку.
— Сорок лет?
— Может, больше. Может, всю жизнь. Не знаю. Нет, знаю. Сорок. С того лета, когда Таньке было пять.
Он попытался поднять руку, чтобы потереть лоб, но капельница мешала. Ольга осторожно вытерла ему лоб своей ладонью. Лоб был горячий и влажный.
— Что произошло тем летом? — спросила она.
Иван Кузьмич долго молчал. Так долго, что Ольга подумала — уснул. Но потом он заговорил снова, и голос его стал другим. Не глухим, а надтреснутым, как тот стул с подточенной ножкой.
— Она сказала мне одно слово. Одно. Я даже не помню, из-за чего мы тогда поругались. Что-то из-за денег, кажется. Или из-за работы. Или из-за Таньки — та болела, и Прасковья считала, что я мало помогаю. Может, и правильно считала. Я работал много, уставал. Приходил — ложился. Она крутилась одна.
Он облизнул пересохшие губы. Ольга взяла со стойки стакан с водой, поднесла к его губам. Он глотнул.
— И вот мы ругались. Она мне что-то говорила, а я… Я отмахнулся. Сказал: хватит, надоела. И тогда она сказала это слово. Одно слово. И посмотрела на меня так…
— Какое слово, дедушка?
Он повернул голову. Посмотрел на Ольгу, и в его серых глазах стояла такая мука, что ей стало трудно дышать.
— Не помню.
— Что?
— Не помню, Оля. Забыл. Начисто. Как корова языком слизнула.
Он закрыл глаза и проговорил — медленно, раздельно, будто каждое слово весило тонну:
— Я сорок лет на неё злился за одно слово. Сорок лет. Носил это в себе, как камень. Каждый раз, когда она ко мне поворачивалась, я вспоминал — не слово, нет, а то, как мне от него стало. Обидно. Больно. Будто она ножом ткнула. И я помнил эту боль. Каждый день помнил. А слово — забыл. Когда забыл — не знаю. Может, десять лет назад. Может, двадцать. Но злость осталась. Боль осталась. А причина — нет.
Он открыл глаза.
— А теперь она умерла. И я не могу у неё спросить — что ты тогда сказала? Что это было за слово? Не могу, понимаешь? Не-мо-гу.
Голос его треснул. Лицо перекосилось, рот дёрнулся, и Ольга впервые за все эти дни увидела, как по его щеке ползёт слеза. Одна. Медленная. По глубокой морщине, как по руслу пересохшей реки.
А потом — вторая. Третья. И он заплакал.
Не зарыдал — это было бы проще. Он плакал беззвучно, только плечи вздрагивали, и слёзы текли по серому лицу, и он не вытирал их, потому что одна рука была под капельницей, а вторую сжимала Ольга.
— Дедушка…
— Сорок лет, Оля. Сорок лет я с ней рядом жил и злился. А злился — не знаю за что. Не знаю. Забыл. И спросить уже не у кого.
Он плакал, и Ольга плакала вместе с ним, и храп соседа заполнял палату, и капельница капала, и за окном тополя стояли неподвижно, потому что ветра не было.
Он проплакал минут десять. Потом затих, обессиленный, как после тяжёлой работы. Ольга вытерла ему лицо краем простыни — осторожно, как вытирают ребёнку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что слушала.
Она хотела сказать что-нибудь утешительное. Что бабушка его любила. Что он тоже её любил. Что обида — это нормально, что все люди обижаются, что сорок лет — не приговор. Но ничего не сказала. Потому что понимала: слова тут бесполезны. Как бесполезна вода, когда колодец высох.
— Дедушка, — сказала она вместо этого. — А ты её любил?
Он посмотрел на неё удивлённо. Так, будто она спросила, есть ли в небе солнце.
— Конечно, любил. Всю жизнь.
— И она тебя.
— Знаю, — сказал он и отвернулся к окну. — Потому и злился.
Ольга не поняла. Или поняла — но не сразу, не тогда, а позже, ночью, когда сидела в коридоре на жёсткой скамейке и ждала утра. Злился, потому что любил. Потому что от чужого человека слово летит мимо, а от своего — втыкается и остаётся. И чем ближе человек, тем глубже.
А потом рана зарастает. И слово забывается. А боль — нет. Боль остаётся, как шрам, который чешется в непогоду. Ты уже не помнишь, где порезался, а шрам — вот он, никуда не делся.
Сорок лет.
Она достала телефон, набрала мать.
— Мам, деда в больницу положили. Сердце.
— Господи. Еду.
— Мам.
— Что?
— Ты прости его. За всё. Заранее. Не жди повода.
Тишина в трубке. Потом — голос матери, удивлённый и хриплый:
— С чего это ты?
— Просто прости. Ладно?
— Ладно, — сказала мать, помолчав. — Ладно.
Иван Кузьмич пролежал в больнице одиннадцать дней. Ольга приезжала каждый день. Привозила бульон в термосе, яблоки, газету — хотя газету дед не читал, просто разворачивал и клал на тумбочку. Привычка.
На четвёртый день он попросил:
— Привези мне её фотографию. Ту, с праздника. Где она в белой кофте.
Ольга знала, какую. Фотография стояла на серванте, чёрно-белая, в рамке из тёмного дерева. Прасковья на ней — молодая, лет тридцати, в белой кофте с кружевным воротничком, с косой через плечо. Смеётся. Глаза — яркие, живые, с хитрецой.
Ольга привезла.
Дед поставил фотографию на тумбочку, рядом со стаканом и газетой. Долго смотрел. Потом сказал:
— Красивая была.
— Была.
— Я ей ни разу не сказал.
Ольга промолчала.
— Ни разу за пятьдесят девять лет, — повторил он. — Ни разу. Дурак старый.
Он замолчал и больше в тот день не говорил.
На шестой день, когда Ольга чистила ему яблоко, он вдруг спросил:
— Оля, а ты на кого-нибудь злишься?
Она подумала.
— На бывшего, наверное. Немного.
— За что?
— Не перезвонил, когда я ждала. Глупость, вообще-то.
— Не глупость, — сказал дед серьёзно. — Но ты не неси это. Слышишь? Не неси. Оно тяжёлое. Сначала не чувствуешь, а потом согнёшься и не разогнёшься.
Он взял дольку яблока, пожевал.
— Я полжизни горбатый ходил. Не спиной — душой. И Прасковья видела. Она всё видела. Пироги пекла, чтоб я разогнулся. А я ел пироги, разгибался на день, а потом снова.
— Дедушка, она знала, что ты её любишь.
— Может, знала. А может — сомневалась. Как проверишь, если муж сорок лет смотрит мимо?
Он положил недоеденное яблоко на тумбочку, рядом с фотографией.
— Я не мимо смотрел. Я на неё смотрел. Всегда. Но через эту чёртову обиду, как через грязное стекло. Она вроде рядом, а видно плохо. Размыто. И я привык. Привык не видеть её чётко.
Он помолчал.
— А теперь вижу. Чётко вижу. Каждую морщинку, каждую родинку. Ямочку на подбородке. Руки её — помнишь, она руки в крем мазала на ночь? Дешёвый, пахнул ромашкой. И всё равно руки были шершавые, потрескавшиеся, потому что крем от такой работы не спасёт.
— Помню.
— Вот. А я помню и не могу потрогать. Тут самое обидное, Оля. Не то что слово забыл. А то что руки её помню, а потрогать — всё. Нельзя.
Он отвернулся к окну. За окном темнело.
Его выписали на двенадцатый день. Татьяна приехала за ним на машине соседского сына — «Нива», дребезжащая, с треснутым зеркалом. Дед сел на переднее сиденье, пристегнулся, посмотрел в зеркало. В зеркале отражалась дорога, убегающая назад.
— Поехали, — сказал он.
Дома его ждал накрытый стол. Валентина Фёдоровна напекла пирогов — с капустой, как Прасковья. Получилось не совсем так — тесто было пышнее, начинка солонее, — но дед ел и не жаловался.
— Спасибо, Валя, — сказал он.
Валентина расплакалась. Дед посмотрел на неё с недоумением.
— Ты чего?
— Да ничего. Рада, что живой.
— Живой, — согласился он. — Пока живой.
Он встал из-за стола и пошёл к окну. Сел на свой стул. Ольга замерла, но дед, вместо того чтобы застыть, как раньше, повернулся к ней.
— Оля, подойди.
Она подошла.
— Я сегодня ночью думал, — сказал он. — Всю ночь. Про то слово.
— И что?
— Не вспомнил. Но понял кое-что.
— Что?
Он посмотрел в окно. Астры в палисаднике всё ещё держались, хотя ночные заморозки уже тронули крайние кусты, и часть цветков побурела.
— Дело не в слове. Дело в том, что я решил обидеться. Сам решил. Она сказала — а я решил, что мне больно. Мог решить иначе. Мог утром проснуться и забыть. Мог спросить: Прасковья, ты зачем так? Мог просто обнять её. Она бы заплакала, и всё бы кончилось в ту же ночь.
Он помолчал.
— Но я выбрал злиться. Это было моё решение, не её. Она-то, может, и забыла на следующий день. А я — нёс. Сорок лет нёс, и никто меня не заставлял. Сам. Только сам.
Он повернулся к Ольге.
— Ты запомни это, ладно? Обида — это не то, что тебе делают. Это то, что ты сам с собой делаешь. И только ты можешь перестать.
— Запомню, дедушка.
— Ну и хорошо.
Он снова посмотрел в окно. Астры качнулись под ветром — те, что ещё стояли, фиолетовые, мелкие, упрямые.
— Пойду полью, — сказал Иван Кузьмич и встал.
Ольга хотела остановить его — врач велел покой, никаких нагрузок. Но промолчала. Смотрела, как дед надевает калоши в сенях, как берёт лейку, как выходит на крыльцо, щурясь от осеннего солнца.
Он шёл к астрам медленно, осторожно, чуть кренясь вправо. Лейка была тяжёлая, и он нёс её обеими руками, прижимая к животу. Дошёл, наклонился. Вода полилась на землю — тонкой, ровной струйкой.
— Вот, Прасковья, — сказал он негромко. — Полил. Как просила.
Ольга стояла на крыльце и слушала. И не стала вытирать слёзы. Пусть текут.
На подоконнике в большой комнате стояла чашка с синими васильками. Пустая, чистая. Трещина на ручке почти не видна, если не знать, где искать.