— Мам, ты что, серьёзно? Продала всё семейное хозяйство и даже не предупредила?
Степан стоял на пороге родительского дома — точнее, уже бывшего родительского дома — и смотрел на мать так, будто она совершила преступление. Жена Алевтина рядом кивала, с осуждающим видом.
Евдокия Романовна вытерла руки о фартук. Она только что закончила мыть пол в комнате, где раньше стояла её кровать. Теперь здесь пусто — мебель уже перевезли в городскую квартиру.
— А зачем предупреждать? — спокойно ответила она. — Хозяйство моё было, дом мой. Что продавать — моё дело.
— Как это твоё дело? — голос Степана взлетел вверх. — Я твой сын! Мы семья!
Евдокия присела на табуретку, которую оставила себе специально — посидеть перед отъездом. Спина ныла ещё больше, чем раньше. Врач сказал, что надо прекращать таскать тяжести, тогда ещё можно будет говорить о восстановлении.
— Семья, говоришь, — задумчиво протянула она. — Интересно.
Алевтина шагнула вперёд, взяла инициативу в свои руки.
— Евдокия Романовна, давайте без лишних эмоций. У нормальных людей такие вещи обсуждают заранее. Когда речь о недвижимости и земле, родственники имеют право знать.
— Право? — переспросила Евдокия. — А обязанности у этих родственников есть?
Степан нахмурился.
— О чём ты?
— О том, что последние десять лет я одна тянула это хозяйство. Одна кормила скотину, чинила загоны, таскала воду и мешки с кормом. Одна забивала птицу, убирала навоз, синила крышу сарая, когда её сорвало ветром.
— Мам, ну хватит, — поморщился Степан. — Я работал, у меня семья, я не мог бросить всё и приехать.
— Не мог или не хотел?
Евдокия встала, подошла к окну. За ним виднелся двор, где раньше гуляли индюки. Теперь пусто.
— Я звонил, — продолжал Степан. — Ты же сама никогда не просила помочь.
— Не просила?
Он замялся.
— Когда?
— Год назад. Свиньи сломали загон. Я позвонила тебе, попросила помочь с забором. Ты сказал: "Конечно, мам, приеду в отпуск".
— Ну, могло что-то случиться...
— Ничего не случилось. Просто не приехал. Я неделю чинила забор сама, по брёвнышку таскала. Спина потом неделю не разгибалась.
Алевтина вздохнула, будто разговор утомил её до предела.
— Евдокия Романовна, мы не за этим приехали. Давайте к делу. Вы продали дом и землю. Сколько вышло?
Евдокия обернулась, посмотрела на невестку. Та стояла в своих чистых сапожках, в дорогой куртке, с аккуратным маникюром. Ни разу за все эти годы Алевтина не приезжала помочь. Ни разу не собрала даже яйца в курятнике.
— А тебе-то зачем?
— Как зачем? Мы с Степаном берём кредит на машину. Нужен первоначальный взнос. Вы же понимаете, что сын имеет право на долю?
— Долю чего?
— Ну как? Вашего имущества.
Евдокия усмехнулась.
— Имущества? Ты о доме, который строил мой муж? О земле, которую мы обрабатывали вдвоём, пока он ещё был жив? О хозяйстве, которое я одна держала двенадцать лет?
— Но Степан — ваш сын, — настаивала Алевтина. — Он наследник.
— Наследник живого человека? Интересная логика. Я ещё не умерла.
Степан нервно переступил с ноги на ногу.
— Мам, ты же не потратила всё? Ну скажи, сколько осталось? Нам не так много надо, тысяч пятьсот. Остальное — твоё.
Евдокия медленно покачала головой.
— Ничего не осталось.
— Как это "ничего"? — не поверил Степан. — Дом с землёй и хозяйством — это же приличные деньги!
— Были приличные. Пока я не отдала долги за убыточное хозяйство. Пока не купила лекарства для суставов, спины, давления. В квартиру купила новый диван и телевизор. Оставшиеся пятьдесят тысяч отложила на чёрный день, чтобы не быть обузой.
Алевтина фыркнула.
— То есть вы всё потратили на себя? На себя одну?
— Да, — твёрдо ответила Евдокия. — На себя одну. Впервые за двадцать лет.
Степан шагнул ближе, голос его дрогнул.
— Мама, ну как так можно? Мы же рассчитывали... у нас кредит, понимаешь? Я обещал Алевтине машину, мы уже почти договорились с салоном.
— Обещал? — переспросила Евдокия. — А я обещала себе когда-нибудь перестать вставать в пять утра, чтобы идти к курам. Обещала себе не таскать вёдра с водой по грязи. Обещала себе хоть раз пожить спокойно, без этой вечной боли в спине.
— Ты эгоистка, — тихо сказала Алевтина.
Евдокия не ответила. Она снова посмотрела в окно. На горизонте виднелась крыша соседского дома — дома Виссариона. Он помогал ей чинить забор два года назад, когда Степан не приехал. Помогал часто бесплатно, просто по-соседски. В знак благодарности она купила ему новый культиватор. Но сыну об этом говорить не стала.
Степан сделал последнюю попытку.
— Мам, отец бы так не поступил. Он бы помог сыну.
Евдокия замерла. Эти слова ударили больнее, чем ожидалось. Она обернулась, посмотрела Степану прямо в глаза.
— Не смей. Не смей вспоминать отца в этом разговоре.
— Почему? Он всегда говорил, что семья — это главное.
— Да, говорил. И когда он умер, тебе было четырнадцать. И я осталась одна с подростком, с хозяйством, с долгами. Я работала за двоих. За троих. Чтобы ты закончил школу, поступил в техникум, чтобы у тебя была нормальная жизнь.
— Я знаю, мам...
— Нет, не знаешь. Ты не знаешь, каково это — вставать в пять утра с температурой тридцать восемь, потому что кур нужно кормить. Не знаешь, каково таскать мешки с зерном, когда спина кричит от боли. Не знаешь, каково забивать птицу, потому что без этого не на что купить тебе учебники.
Степан опустил глаза. Алевтина взяла его за руку.
— Ладно, Стёпа, пошли. Здесь нам делать нечего.
Они двинулись к двери. Степан обернулся на пороге.
— Значит, так, да? Значит, тебе всё равно на меня?
Евдокия медленно вздохнула.
— Мне не всё равно. Но я больше не собираюсь жертвовать собой ради тех, кто даже не попытался помочь.
— Ты пожалеешь, — бросила Алевтина через плечо. — Когда состаришься и будешь совсем одна, вспомнишь этот разговор.
Дверь захлопнулась. Евдокия осталась одна в пустом доме. Села на табуретку, посидела минут десять, глядя в окно. Потом встала, взяла свою сумку и вышла во двор.
Виссарион возился у калитки своего участка. Увидев Евдокию, помахал рукой.
— Ну что, Дуся, всё собрала?
— Всё, — кивнула она. — Завтра уезжаю.
— Слышал, сын приезжал?
— Приезжал.
Евдокия улыбнулась.
— Спасибо, Виссарион. За помощь все эти годы.
— Да ладно, что ты. Соседи должны друг другу помогать.
— Вот именно. Должны.
*
Осень пришла дождливая. Евдокия Романовна переехала в городскую квартиру, доставшуюся ей от матери. Маленькая, однокомнатная, зато тёплая. Батареи горячие, вода горячая, никаких вёдер и мешков.
Спина почти перестала болеть. Врач был прав — без постоянных нагрузок организм начал восстанавливаться.
На холодильнике висела фотография моря. Давняя мечта — съездить к южному берегу, посидеть на пляже, послушать шум волн. Раньше казалось несбыточным. Теперь — вполне реальным.
В отдельной морозилке лежали курица и свинина — запас на полгода. Часть заморозила для себя, остальное распродала по своему списку постоянных клиентов. Ничего не пропало.
Степан не звонил. Ни разу. Евдокия узнала, что они с Алевтиной всё-таки взяли кредит на машину. Теперь им предстояло отдавать его семь лет.
Она не чувствовала вины. Просто приняла как факт: сын вырос, живёт своей жизнью. Она — своей.
Вечером, когда за окном моросил дождь, Евдокия заваривала чай с мелиссой, которую сама сушила, садилась в кресло у окна и читала книгу. Никаких кормушек, никаких загонов, никаких вёдер с водой. Только тишина, тепло и покой.
Она ни о чём не жалела. Впервые за долгие годы Евдокия Романовна не чувствовала себя должной. Ни сыну, ни невестке, ни кому-либо ещё.
Она была свободна. И это было лучшее чувство на свете.
В моей новой группе ВК уже много хороших рассказов. Заходите почитать. Подписывайтесь.