— В каком смысле отдали? Она что, щенок? Стоп, Милана, ты что, шутишь? Нет, это же ребенок, вы не могли…
Ева смотрела в глаза своей сестры и четко понимала, что все, что та сейчас так спокойно говорит, правда. Милана всегда все просчитывала на пару шагов вперед, но так поступить? Это было за гранью разумного…
— Ева, что ты таращишь глаза? Я что, похожа на клоуна? Тем более такими вещами не шутят. У меня нет времени заниматься чужим ребенком, у меня есть Артём. Мы посоветовались с мужем и решили, что…
— СТОП!
Ева с такой силой ударила кружкой по столу, что чай разлился. Знала бы она, что услышит такую новость, налила бы чего покрепче.
— Подожди… Но так нечестно. Вы же ее так любили, она вас уже мамой и папой называла.
— Называла, — согласно кивнула Милана, отломив кусочек торта и спокойно его съев. — Теперь будет называть кого-то ещё. Там воспитатели хорошие.
— Ты вообще себя слышишь? Как так? А мама что говорит?
Милана отломила еще кусочек торта и хмыкнула, взглянув на расстроенную сестру:
— Ева, давай без лирики. Дети — это дорого. Мы не станем вкладываться в чужого ребенка, тратить на него ресурсы. У нас есть Артем. А Алиса пусть возвращается в детдом, пусть ею занимается государство.
Ева молчала, не в силах что-то сказать. В голове все смешалось, от непонимания ситуации в груди разливалась непонятная тяжесть. И просто до слез было жалко малышку, которую она за это время полюбила всем сердцем.
— Ты меня осуждаешь? — внезапно спокойным тоном спросила сестра.
— Я пытаюсь понять, что ты чувствуешь сейчас. Неужели ты спокойно можешь спать, есть, зная, что вернула ребенка?
— Знаешь, если ты хочешь обсудить мой моральный облик, то становись в очередь. А если такая жалостливая, то забирай ее себе.
Ева закрыла глаза, пытаясь не накричать на сестру. Жалостливая? Ведь не она, а сестра четыре года назад, устав от попыток забеременеть, решилась взять ребенка из детдома. Милана постоянно жаловалась, что все это унизительно и тяжело, что их проверяют по всем фронтам. Потом были какие-то курсы, и только потом они взяли под опеку Алису.
Алиса была худенькой, даже хрупкой девочкой. И абсолютно не выглядела на свои три года. У всех, кто с ней знакомился, сердце сжималось от жалости. Она тянулась ко всем и буквально через неделю стала называть Милану и ее мужа папой и мамой. Ева души не чаяла в своей племяннице, малышка моментально нашла общий язык с ее детьми. И вот сейчас она узнала, что ребенок, который прожил три года в семье, снова вернулся в детдом. Просто потому что произошло чудо, и Милана забеременела и родила. Значит, вон отсюда, ты выполнила свое предназначение.
После того, как новость разнеслась, знакомые разделились на два лагеря. Кто-то осуждал Милана, а кто-то, наоборот, с пеной у рта доказывал, что та поступила правильно. И вообще, гены пальцем не задавишь, мы еще не знаем, как там вела себя Алиса. Еву же начали дёргать с вопросами, сладострастно выпытывая подробности.
Как-то ей позвонила двоюродная сестра, Катя. Голос взволнованный, видимо, ее трясло от негодования:
— Ева, ты в курсе? Это же просто треш какой-то.
— Я в курсе.
— И ты молчишь?
— А что я должна делать?
— Но как ты можешь молчать? Мне мама сказала, что твоя мама с ума сходит. Она привыкла к малышке, у нее сердце болит. Да, Артём ее родной внук, но Алиса же стала родной тоже. Это же предательство. Девочка её мамой звала!
— Я понимаю, Кать.
— Ничего ты не понимаешь! Я полночи проплакала. Вот думаю, кажется, знаю Милану всю жизнь, а как выяснилось, не знаю. Неужели люди вот так могут — взять, поиграться и вернуть? После такого веры в людей нет.
После этого разговора в душе снова воцарилась тьма. Она днями думала об Алисе, о том, как ей сейчас живется в детдоме, который она забыла. Вспоминала их совместные праздники, как малышка радовалась подаркам, как смешно картавила, когда рассказывала стихи. Как можно целовать, баловать, обнимать ребенка, называть солнышком, дочкой, а потом безжалостно вернуть назад?
Прошло три месяца. Милана вела себя так, будто ничего не случилось. Выкладывала в семейный чат смешные фото маленького Артема, делилась своими переживаниями. Про Алису не вспоминала, даже мельком. Будто бы и не было. Если кто-то пытался что-то спросить, игнорировала вопросы.
Ева как-то проезжала мимо и решилась заехать к сестре. В квартире ничего не напоминало об Алисе, даже детская комната была в светло-синих тонах. А ведь буквально несколько лет назад она помогала здесь клеить розовые обои и расставляла игрушки. Сердце сжалось, в груди заныло, а на глаза навернули слезы.
— Ты все ее игрушки выбросила?
— Да.
Они пили кофе, пытаясь нащупать общие темы для разговора. И внезапно Милана сказала:
— Катю встретила недавно. Она теперь со мной не здоровается, представляешь?
— Представляю.
— Странная она. Я всем говорю, если вам так жалко эту девочку, заберите ее себе. Это мой выбор. В конце концов, я не обязана посвящать ей всю жизнь. У меня есть Артем.
— Но ты же ее взяла.
— И что? Я не могла забеременеть, вот и взяла. Но зачем мне она, когда у меня есть теперь свой ребенок?
Милана улыбнулась, в ее глазах светилась нежность. Ева и сама видела, как меняется сестра, когда упоминает сына. Это и есть безусловная родительская любовь. Но она так же любила и Алису. Или им всем так казалось? Чужая душа потёмки ...
Выйдя от сестры, Ева чувствовала себя так, будто разгрузила вагон с углем. Ей было до слез жалко Алису, но забрать из детдома она ее не могла. У нее двое детей, ипотека, работа. Нет, она не может.
Не выдержав, написала мужу:
— Я так не могу. Милана вообще не вспоминает об Алисе. Будто бы и не было ее в ее жизни. А у меня сердце не на месте.
И неожиданно получила от него ответ, после прочтения которого расплакалась:
— Знаешь, я так тоже не могу. Значит, будем решать вопрос и попробуем забрать Алису себе. Но твоей сестры в нашей жизни не будет.
Подумав пару секунд, она написала то, о чем думала последних три месяца:
— Ты прав. Она мне не сестра. Меня тошнит от ее лицемерия.
У Евы впереди тяжелый путь. Неизвестно, сможет ли Алиса поверить снова хоть кому-то, сможет ли поверить им государственная машина. Но она твердо знает, что поступает так, как подсказывает ее сердце.