Алла Максимовна вышла во двор с ведром и шваброй в восемь двадцать, когда солнце еще не добралось до нижних балконов, а на новом асфальте уже белели чужие квадраты.
Не кружочки, не детские смешные рожицы, не неровная дорожка от скуки. Клетки. Ровные, вытянутые, с цифрами внутри. От третьего подъезда к арке, от арки к старой липе, от липы к скамейке без спинки и дальше, к остановке.
На первой клетке было написано: "1. Не спеши".
На второй: "2. Перенеси пакет".
На шестой, прямо напротив ее окна, кто-то вывел: "6. Тут тяжело".
Алла Максимовна поставила ведро так резко, что вода качнулась и плеснула ей на туфлю.
Сегодня в десять приходили из управы смотреть двор после ремонта. Два месяца она выбивала этот асфальт: звонила, писала, стояла у дверей кабинета, слушала, как ей говорят "ваше обращение принято", и все равно приходила опять. Вчера вечером двор впервые выглядел прилично. Ровный, темный, без ям, без луж, без этой вечной серой усталости под ногами.
А утром кто-то превратил его в школьную доску.
— Ну конечно, — сказала Алла Максимовна вслух. — Только навели порядок.
У третьего подъезда сидела Нина с пятого этажа, в халате под курткой. Она перебирала в ладони мелочь для магазина и делала вид, что ничего особенного не происходит.
— Нин, ты видела, кто это?
Нина подняла глаза.
— Видела.
— И?
— Мел.
— Я вижу, что мел. Кто рисовал?
Нина пожала плечом так, будто плечо было не ее, а общего пользования.
— Павел Семенович с первого. С девчонкой одной. Лизой, кажется.
Алла Максимовна закрыла глаза на одну секунду. Павел Семенович. Конечно.
Павел Семенович появился в их доме прошлой осенью. Квартиру на первом этаже ему оставила сестра. Сам он, как говорили, сорок лет работал диспетчером в автобусном парке, умел говорить с людьми так, что они сначала злились, а потом сами приносили ему стул. Высокий, сухой, с аккуратной седой бородой и привычкой здороваться не "здрасьте", а "доброе утро, если оно у вас уже началось".
Алла Максимовна таких не любила. Слишком мягко говорит — значит, что-нибудь продавит.
Она взяла швабру и провела мокрой тряпкой по первой клетке. Белая цифра расплылась, как молоко в чае.
— Не надо, — сказал Павел Семенович за ее спиной.
Алла Максимовна не обернулась сразу. Сначала стерла слово "спеши", потом выпрямилась.
— Это общественный двор.
— Именно.
Он стоял у подъезда с коробкой мела в руке. На нем была старая синяя куртка, какая бывает у людей, которые не любят новые вещи, пока старые еще честно служат. Рядом держалась девочка лет десяти, худенькая, с двумя тугими косами. Она смотрела не на Аллу Максимовну, а на мокрую клетку, будто та была живой и ее сейчас обидели.
— Общественный двор, — повторила Алла Максимовна. — Не тетрадка. Сегодня комиссия.
— Я знаю.
— Если знаете, зачем пачкать?
Павел Семенович посмотрел на асфальт.
— Чтобы они увидели, как люди ходят.
Алла Максимовна даже усмехнулась.
— Люди ходят ногами. Без подсказок.
Девочка вдруг сказала:
— Не все.
Алла Максимовна перевела на нее взгляд. Девочка не испугалась, только крепче прижала к груди пакет с мелом.
— Лиза, — тихо сказал Павел Семенович.
— А что? — Девочка дернула плечом. — Она же стерла первую.
— Я стерла порчу имущества, — сказала Алла Максимовна. — И не тебе меня учить, девочка.
Лиза покраснела, но не заплакала. Это Аллу Максимовну почему-то разозлило еще сильнее. Дети, которые сразу плакали, были понятны. А эта стояла, как маленькая проверяющая из управы.
Павел Семенович положил коробку мела на подоконник первого этажа.
— Алла Максимовна, оставьте хотя бы до десяти. Потом дождь смоет.
— До десяти это и нужно убрать.
— Не нужно.
— Вы у нас теперь председатель?
Он усмехнулся, но без злости.
— Нет. У вас это лучше получается.
Она услышала в этом насмешку, хотя, может, ее там и не было.
— Вот именно. Я за этот двор отвечаю. Не вы. Я подписывала бумаги, я принимала рабочих, я ругалась из-за бордюра, я добилась, чтобы нам лавочку поставили.
— Лавочку поставили без спинки.
— Бесплатно и такая хорошо.
— Для отчета хорошо.
Алла Максимовна почувствовала, как внутри у нее поднялось старое, знакомое. Не обида даже, а сухая жара, будто кто-то при всех поставил ей двойку.
— Если вам не нравится, пишите заявление.
— Писали.
— Куда?
— Вам.
Он сказал это спокойно.
Алла Максимовна вспомнила сразу. Не письмо даже, а листок в клетку, сложенный вдвое. Павел Семенович принес его в апреле: "Просим учесть маршрут от подъезда к остановке: нужна ровная полоса, не только центральный проезд". Она тогда была после смены в пункте выдачи, где целый день ругалась с людьми из-за чужих посылок, и голова у нее гудела. Она положила листок в папку "двор" и сказала:
— Учтем.
Потом пришел сметчик, показал цифры. На ровную полосу не хватало. На скамейку со спинкой не хватало. На нормальный скос у бордюра тоже не хватало. Если начинать спорить, ремонт опять переносился бы на осень. Алла Максимовна выбрала то, что можно было сделать сейчас. Центральный проезд, ливневку у арки, новый асфальт у контейнерной площадки. И лавочку без спинки, потому что со спинкой стоила почти вдвое дороже.
Она тогда сказала себе: лучше половина порядка, чем никакого.
А листок Павла Семеновича остался в папке. Наверное.
— Ваше заявление было без подписи, — сказала она.
Это было неправдой. Она не помнила подписи.
Павел Семенович ничего не ответил. Только девочка Лиза посмотрела на него быстро, а потом на Аллу Максимовну. В этом взгляде было то, чего Алла Максимовна не терпела: ребенок понял взрослую ложь.
— Уберите мел, — сказала она. — Я не буду спорить при ребенке.
— А вы не спорьте. Пройдите.
— Куда?
Он показал на клетки.
— От подъезда до остановки. Как нарисовано.
Алла Максимовна почти рассмеялась.
— Мне делать больше нечего?
— У вас пакет есть?
— Что?
— Тяжелый пакет. Не пустой.
— Я на работу через двадцать минут.
— Значит, вы как раз поймете.
Она взяла ведро за ручку.
— Павел Семенович, я не играю в классики с утра.
— Это не классики.
— А что?
Он посмотрел на шестую клетку, где было написано "Тут тяжело".
— Проверка.
Нина с пятого перестала перебирать мелочь. Несколько монет звякнули в ее ладони.
— Алла, — сказала Нина осторожно, — может, правда пройдешь? Чего тебе стоит?
— Мне стоит двадцать минут и чистый двор.
— Ну так двор никуда не денется.
Алла Максимовна резко повернулась к ней:
— Тебе легко говорить. Ты ни за что не отвечаешь.
Нина опустила глаза. И это было лишнее. Алла Максимовна сразу поняла, что ударила не туда, но слова уже стояли между ними, как ведро.
На втором этаже хлопнула балконная дверь.
— Алла Максимовна! — крикнула сверху Раиса Ивановна. — Вы там мел не стирайте, у нас внучка после школы хотела пройти!
— Еще одна, — пробормотала Алла Максимовна.
Она взяла швабру и стерла вторую клетку.
Лиза тихо сказала:
— Зачем вы так?
— Затем, что во дворе должен быть порядок.
— А если порядок только для тех, кто быстро ходит?
Алла Максимовна застыла. Такая фраза от девочки звучала не по-детски. Значит, не ее. Значит, взрослые научили.
— Передайте своим взрослым, — сказала она, — что чужими детьми давить на людей некрасиво.
Павел Семенович взял Лизу за плечо.
— Пойдем, Лиз.
— Мы дорисуем?
— Потом.
— Дождь будет.
— Значит, до дождя кто-нибудь успеет понять.
Они ушли к первому подъезду. Алла Максимовна осталась с ведром, шваброй и недостертым маршрутом. На асфальте белели клетки с третьей по девятую. Ветер шевелил пакет у контейнеров. Из арки тянуло хлебом из магазина на углу.
Она стерла еще две клетки, но уже без прежнего удовольствия.
В девять сорок пришел представитель управы. Молодой, в чистых кроссовках, с планшетом. С ним была женщина из подрядной организации, очень тонкая, с красным маникюром и лицом человека, который заранее знает, что все подпишут.
— Ну что, красота, — сказал молодой. — Было хуже, стало лучше. Жалобы сняли?
— Основные сняли, — сказала Алла Максимовна.
Подрядчица раскрыла папку.
— Акт готов. Где старшая по дому?
— Я.
— Прекрасно. Тогда быстренько пройдем и подпишем.
Они пошли от арки к третьему подъезду. Алла Максимовна шагала рядом и чувствовала, как под левой туфлей скрипит мел. Она не стерла шестую клетку. Не потому что пожалела, а потому что не успела. Так она себе сказала.
На шестой клетке подрядчица остановилась.
— Это что?
— Дети, — быстро сказала Алла Максимовна.
Молодой из управы наклонился.
— "Тут тяжело". Забавно.
— Не забавно, — сказал Павел Семенович.
Он вышел из первого подъезда с двумя авоськами. В одной были яблоки, в другой бутылка воды и батон. Он поставил авоськи на пятую клетку, перевел дыхание и поднял глаза на комиссию.
— Вот здесь, — сказал он, — человек с сумкой останавливается. Потому что от подъезда до остановки нет ни одного места нормально поставить пакет. Лавочка есть, но она сбоку, и к ней надо через бордюр. Если человек несет сумки, он идет прямо. Видите?
Подрядчица улыбнулась.
— Мы не проектировали маршрут с сумками.
— А люди без сумок у вас живут?
Молодой из управы кашлянул.
Алла Максимовна почувствовала, как краснеет шея под воротником кофты.
— Павел Семенович, у нас приемка, — сказала она. — Все замечания письменно.
— Письменно было.
— Я помню.
— Нет, Алла Максимовна. Вы не помните. Вы положили в папку.
Подрядчица щелкнула ручкой.
— Коллеги, давайте без дворовых обсуждений. По покрытию претензии есть?
Павел Семенович поднял авоськи.
— Есть.
Он прошел на седьмую клетку. Там асфальт чуть заметно уходил вниз к старому люку. На глаз почти ровно. На бумаге, наверное, тоже. Но когда Павел Семенович поставил туда авоську, бутылка внутри перекатилась и ударила о яблоки.
— Здесь все время ведет ногу к люку. Молодой пройдет. А с пакетом — чувствуешь. С тележкой — чувствуешь. С больной спиной — чувствуешь.
— У нас допуски, — сказала подрядчица.
— А у людей не допуски. У людей колени.
Нина с пятого тихо прыснула, но тут же прикрыла рот.
Алла Максимовна увидела, что у подъездов уже стоят люди. Раиса Ивановна с балкона спустилась в тапочках. Слесарь Боря из соседнего дома прислонился к липе. Лиза сидела на корточках у девятой клетки и держала мел, но пока не рисовала.
Все смотрели не на Павла Семеновича. На нее.
Это было нечестно. Она не укладывала асфальт. Она не считала смету. Она не назначала цены на скамейки со спинками. Она вообще одна из всех ходила по кабинетам, пока остальные писали в чат "надо что-то делать".
— Алла Максимовна, — сказал молодой из управы, — были обращения по маршруту?
Она могла сказать: "В общем чате были разговоры". Могла сказать: "Письменных с регистрацией не было". Могла сказать: "Это не влияет на приемку".
Все три фразы были почти правдой.
И все три почему-то стали ей противны.
— Было одно, — сказала она.
Павел Семенович посмотрел на нее внимательно.
— От Павла Семеновича. Про проход к остановке и лавочку.
Подрядчица перестала улыбаться.
— Оно входило в техническое задание?
Алла Максимовна посмотрела на свои руки. Ноготь на большом пальце был в белом меле. Она стерла его о ладонь, оставив серую полоску.
— Я не внесла.
— Почему?
Вопрос задал молодой из управы. Без злости, просто служебно. Но Алле Максимовне стало так, будто он спросил при всех: "Почему вы решили за людей?"
Она не ответила.
Павел Семенович поднял авоськи и прошел к восьмой клетке.
— Потому что если бы внесла, ремонт перенесли бы. Так?
Алла Максимовна резко подняла голову.
Он сказал это не как обвинение. Как человек, который и сам когда-то выбирал из двух плохих вариантов.
— Так, — сказала она.
Во дворе стало тихо. Даже у арки, где обычно спорили с утра, никто не сказал ни слова.
Подрядчица закрыла папку.
— Значит, так. Покрытие в пределах нормы. Дополнительные элементы — отдельное обращение. Мы не обязаны...
— А скос у бордюра? — спросил Павел Семенович.
— Что скос?
Он показал на место, где дорожка выходила к остановке. Бордюр был новый, красивый, высокий. Для машины красиво. Для ноги с пакетом — как маленькая стенка.
— Там тоже допуск? — спросила Нина.
— Нина, — тихо сказала Алла Максимовна.
Но Нина уже поднялась.
— Нет, Алла, подожди. Ты сказала, я ни за что не отвечаю. А я отвечаю за себя. Я там каждый день сумку ставлю на землю, потому что на лавку с пакетом не дойти. Потом нагибаюсь, а у меня в глазах темнеет. Не смертельно. Но неприятно. И почему я должна молчать, если мелом видно лучше, чем словами?
Раиса Ивановна с балкона добавила:
— А я внучку за руку веду. Она прыгает, а я за ней не успеваю. Не из-за старости, а потому что бордюр высокий. И не надо на меня смотреть как на музей.
Лиза вдруг улыбнулась.
Алла Максимовна устала так, будто уже был вечер.
Комиссия ушла через двадцать минут. Акт не подписали. Подрядчица сказала, что "зафиксирует замечания". Молодой из управы сфотографировал шестую и седьмую клетки, бордюр у остановки и лавочку без спинки. Люди еще немного постояли, пообсуждали, кто что говорил и как подрядчица дернула губой. Потом двор разошелся, как расходится очередь после объявления "перерыв десять минут": вроде недовольные, но уже с надеждой, что хоть что-то сдвинулось.
Алла Максимовна осталась у третьего подъезда.
Павел Семенович собирал мел с подоконника. Лиза рисовала заново первую клетку, которую Алла Максимовна стерла. Писала медленно, высунув кончик языка.
— Лиза, — сказала Алла Максимовна.
Девочка замерла.
— Буква "и" у тебя завалилась.
— Где?
— В слове "спеши". Видишь? Если дождь не смоет, все будут читать.
Лиза нахмурилась, потом аккуратно поправила букву.
— Спасибо, — сказала она неохотно.
Алла Максимовна хотела сказать "не за что", но не сказала. Слова встали в горле.
Павел Семенович закрыл коробку.
— Вы же понимаете, что теперь на вас обидятся.
— Кто?
— Все понемногу. Подрядчик, управа, те, кто хотел сегодня закрыть тему. И те, кто будет говорить, что из-за мела опять началась волокита.
— Я привыкла.
— Нет. Вы привыкли, когда ругаются за порядок. А теперь будут ругаться за то, что вы не закрыли глаза.
Она посмотрела на него. Он не улыбался.
— А вы довольны?
— Нет.
— Странно. Добились своего.
— Я добивался не своего.
Алла Максимовна устало засмеялась.
— Все так говорят.
Павел Семенович сел на лавочку без спинки, поставил коробку мела рядом. Сидеть на ней было неудобно: человек сразу начинал держать спину сам, будто его поставили отвечать у доски.
— У меня сестра здесь двадцать лет жила, — сказал он. — Первый подъезд, квартира двенадцать. Я приезжал редко. Все дела, парк, смены, потом свое. Она мне говорила: "Паша, у нас двор такой, что к магазину дойдешь — будто смену отработал". Я смеялся. Думал, преувеличивает. Потом переехал сюда и понял: не преувеличивала. Просто я тогда был быстрый.
Алла Максимовна молчала.
— Быстрые люди вообще много не замечают, — сказал он. — Им кажется, что медленные капризничают.
— Я тоже не девочка, — сухо сказала она.
— Знаю.
— И пакеты ношу.
— Знаю.
— И никто мне клетки не рисовал.
Вот оно. Она сказала больше, чем хотела.
Павел Семенович поднял глаза.
— А вы хотели?
— Нет.
Слишком быстро ответила.
Лиза перестала рисовать и прислушалась. Алла Максимовна заметила и сразу смягчила голос:
— Я хотела, чтобы взрослые люди не делали вид, будто кто-то обязан читать их мысли. Нужна лавочка — пишите. Нужен скос — пишите. Не надо вот этого театра.
— Писали.
— Один раз.
— А сколько раз надо, чтобы не выглядеть надоедливым?
Она не нашла ответа. Потому что сама знала: чтобы добиться асфальта, она писала девять раз. Звонила двенадцать. Ходила три. И всем рассказывала об этом как о подвиге. А когда Павел Семенович принес один лист, она решила, что этого мало.
Смешно.
И стыдно.
— Я пойду, — сказала она.
— На работу?
— Да.
— По клеткам?
Она хотела ответить резко. Но Лиза уже смотрела на нее так, будто это был самый главный вопрос утра.
— У меня нет пакета.
Нина с пятого, оказывается, все еще стояла у подъезда.
— У меня есть.
Она протянула Алле Максимовне свою сумку с картошкой, луком и бутылкой молока.
— Ты куда с этим?
— Домой. Но могу подождать.
— Нина...
— Пройди, Алла. Не развалишься.
И это было сказано так просто, без мести за утреннюю обиду, что Алла Максимовна взяла сумку.
Тяжелая. Нина всегда покупала картошку не килограммами, а "чтобы не бегать".
Алла Максимовна поставила сумку в первую клетку. "Не спеши" Лиза написала заново. Буква "и" теперь стояла ровно.
— И что? — спросила Алла Максимовна.
— Просто идите, — сказал Павел Семенович.
Она подняла сумку и пошла.
Вторая клетка — "Перенеси пакет" — оказалась слишком близко к первой, ей даже показалось, что это детская глупость. Третья — у края тени от липы. Там асфальт был ровный. Четвертая — возле старой трещины, которую почему-то не залили до конца. Пятая — у лавочки без спинки. Сумку можно было поставить, но чтобы сесть, надо было разворачиваться боком, и пакет мешал ногам.
На шестой клетке она остановилась сама.
Не потому, что хотела доказать. Просто рука устала. Сумка дернула плечо вниз, молоко стукнуло о картошку. Алла Максимовна поставила пакет на асфальт и выпрямилась.
С третьего этажа кто-то смотрел из-за занавески.
Она стояла на белой надписи "Тут тяжело" и вдруг поняла, что злится уже не на Павла Семеновича. На себя. На то, как легко она вчера вечером любовалась темным новым асфальтом из окна и думала: теперь красиво. Как будто красота двора проверялась сверху, а не ногами.
Седьмая клетка у люка действительно тянула стопу в сторону. Не сильно. Ровно настолько, чтобы молодой человек не заметил, а человек с пакетом запомнил. Восьмая — перед высоким бордюром. Тут она поставила сумку, подняла ее снова и почувствовала, как в пояснице вспыхнуло знакомое "ой", которое обычно не произносишь, потому что тогда все начнут говорить: "Ну куда вы с такими сумками".
Девятая клетка была уже у остановки.
На ней Лиза написала: "Дошел".
Алла Максимовна посмотрела на это слово и неожиданно рассердилась.
— Неправильно, — сказала она.
Лиза испуганно подняла голову.
— Что?
— Не "дошел". Тут женщины ходят. И мужчины. Надо "дошли".
Павел Семенович засмеялся первым. Нина вторым. Потом Раиса Ивановна с балкона крикнула:
— Правильно! Мы тоже люди!
Лиза стерла ладошкой "дошел" и написала "дошли".
Алла Максимовна отдала Нине сумку.
— Картошка у тебя тяжелая.
— А я говорила.
— Не говорила.
— Потому что ты не слушала.
Нина сказала это спокойно. И в этом спокойствии было хуже, чем в обиде.
На работу Алла Максимовна опоздала на двенадцать минут. В пункте выдачи уже стояли трое: парень за кроссовками, женщина за кормом и мужчина в кепке, который всегда говорил "я только спросить", а потом занимал двадцать минут.
— У вас график, — сказал парень.
— У меня двор, — ответила Алла Максимовна и сама удивилась.
До обеда она выдавала посылки, принимала возвраты, объясняла, что код из СМС нужен не ей лично, а системе. Руки делали свое. Голова была во дворе.
В час дня ей написал председатель соседнего дома:
"Алла, ты зачем акт сорвала? У нас теперь подрядчик будет морозиться. Нельзя так".
Она набрала: "Я не сорвала. Есть замечания".
Стерла.
Написала: "Приходи вечером, сам пройдешь с пакетом".
Тоже стерла.
В итоге отправила: "В шесть будет собрание во дворе. Приходи".
Потом открыла папку "двор" на телефоне. Фотографии смет. Акты. Переписка. Голосовые, где она усталым голосом говорила рабочему: "Нет, не завтра, вы обещали сегодня". И где-то среди снимков нашелся тот лист Павла Семеновича.
Он был на клетчатой бумаге. Подписей было семь. Не одна.
Павел Семенович, Нина с пятого, Раиса Ивановна, еще две фамилии из первого подъезда, слесарь Боря и женщина из соседнего дома, которую Алла Максимовна знала только как "та, что с тележкой".
Она смотрела на фотографию долго.
Стыд в ее возрасте был не красный, как в молодости. Не горячий. Он был тяжелый и серый. Как мокрая тряпка, которую надо нести, хотя все уже видели, что ты испачкалась.
В шесть во двор вышло больше людей, чем на прошлое собрание по мусорным бакам. Это Аллу Максимовну даже обидело: за мусор никто не мог собраться, а на мел — пожалуйста.
Павел Семенович принес коробку мела и рулетку. Лиза принесла старую школьную линейку, хотя она была совершенно бесполезна для двора. Нина принесла табуретку. Раиса Ивановна спустилась с термосом. Подрядчица не пришла. Молодой из управы пришел, но без планшета, в куртке, как человек, который сам не понял, служебно он здесь или по-человечески.
— Давайте быстро, — сказала Алла Максимовна. — У всех дела.
— У нас как раз это и дело, — сказала Нина.
Алла Максимовна посмотрела на нее. Нина не отвела глаза.
Они прошли маршрут еще раз. Теперь шли не для доказательства, а для записи. Павел Семенович отмечал: "тут нужен скос", "тут лавочка", "тут убрать край старой плиты", "тут можно поставить поручень у стены, если разрешат". Молодой из управы фотографировал. Лиза рисовала новые клетки, но уже не с фразами, а с короткими пометками: "бордюр", "пакет", "лавка", "вода".
Когда дошли до остановки, из автобуса вышла женщина с двумя сумками на колесиках. Одна сумка сразу застряла у бордюра.
Все замолчали.
Женщина подняла глаза на толпу.
— Что смотрите? — спросила она. — Помогите лучше.
Павел Семенович шагнул первым, но Алла Максимовна его опередила. Подняла сумку за нижнюю ручку, перевела через бордюр. Женщина кивнула и покатила дальше.
— Вот, — сказала Нина. — Без спектакля.
— Это вы еще на рынок не ходили, — сказала женщина через плечо.
Люди засмеялись. Напряжение чуть отпустило.
У девятой клетки начался спор.
Молодой из управы сказал, что скос можно попробовать включить в допработы, но лавочку со спинкой в этом году вряд ли. Раиса Ивановна сказала, что "вряд ли" она слышит с восемьдесят девятого года. Слесарь Боря предложил сам приварить спинку, если дадут материал. Молодой испугался слова "приварить" и сказал, что так нельзя. Нина сказала, что тогда пусть можно будет по-человечески.
Алла Максимовна слушала и вдруг поняла: раньше она на таких разговорах быстро искала, кто мешает. Теперь слышала другое — каждый говорит из своего места. У Павла Семеновича маршрут. У Нины сумки. У Раисы Ивановны внучка. У Бориса руки, которые хотят помочь, но могут сделать хуже. У молодого из управы инструкция. У нее самой — подпись на акте, который не должен был закрыть людям рот.
— Я напишу новое обращение, — сказала она.
— Мы все подпишем, — быстро сказала Раиса Ивановна.
— Нет.
Все посмотрели на нее.
Алла Максимовна почувствовала, как внутри опять поднялась сухая жара. Но теперь она не спряталась за строгость.
— Первое напишу я. От себя. Что я как старшая по дому не учла обращение жителей при приемке работ. И прошу провести допосмотр маршрута от подъездов к остановке.
— Зачем вам на себя? — спросил молодой из управы.
— Затем, что это правда.
Павел Семенович опустил глаза.
Лиза вдруг сказала:
— А можно я нарисую десятую?
— Что за десятая? — спросила Алла Максимовна.
— Ну... где вы скажете правду.
Кто-то засмеялся. Алла Максимовна тоже могла бы. Но не засмеялась.
— Не надо, — сказала она. — Это не для мела.
Лиза кивнула серьезно, будто ей доверили взрослую вещь.
Собрание закончилось уже после семи. Люди расходились медленно, обсуждая, кто когда сможет подписать, где лучше поставить лавочку, почему вечно надо всем заниматься самим. Павел Семенович остался у первой клетки. Собирал мелки в коробку, маленькие обломки отдельно, целые отдельно.
Алла Максимовна подошла.
— У вас есть еще белый?
— Есть.
Он протянул ей короткий мелок, уже сточенный с одной стороны.
— Мне не для игры.
— Я понял.
Она присела у первой клетки. Колени хрустнули, и она невольно поморщилась.
— Неудобно? — спросил Павел Семенович.
— Не начинайте.
Он поднял руки, сдаваясь.
Алла Максимовна стерла ладонью "Не спеши". Подумала и написала сверху:
"1. Выйди".
— Почему так? — спросила Лиза, которая, оказывается, не ушла.
Алла Максимовна села прямо на корточках и посмотрела на свою надпись. Буквы получились не такие ровные, как в ведомостях. Мел цеплялся за асфальт, крошился, оставлял пыль на пальцах.
— Потому что самое трудное иногда не идти, — сказала она. — А выйти.
Лиза подумала.
— Из подъезда?
— И из себя тоже.
Павел Семенович хмыкнул.
— Это уже почти поэзия.
— Не портите, — сказала Алла Максимовна.
Он замолчал. И правильно сделал.
Ночью пошел дождь. Не сильный, мелкий, настойчивый. Алла Максимовна встала в половине второго, потому что забыла закрыть форточку на кухне. Подошла к окну и увидела, как клетки во дворе бледнеют. Первая еще держалась. Шестая расползлась почти совсем. Девятая превратилась в белое пятно.
Она стояла у окна в старой ночной рубашке и почему-то думала не о ремонте.
Думала о листке Павла Семеновича в клетку. О семи подписях. О том, что она не потеряла его, не забыла, не была занята настолько, чтобы не понять. Она просто решила за всех, что сейчас не время. Потому что устала. Потому что боялась, что если начнет требовать еще, ремонт уйдет. Потому что ей хотелось хоть раз закончить дело и сказать: получилось.
И ведь получилось.
Только не для всех.
Утром двор был почти чистый. Дождь смыл клетки, как будто ничего не было. Асфальт снова стал темным, ровным, красивым сверху.
Алла Максимовна вышла раньше обычного. Взяла не швабру, а папку. В папке лежало новое обращение, написанное от руки и перепечатанное ночью на старом принтере, который жевал бумагу, если его торопить.
У первого подъезда Павел Семенович уже стоял с авоськой.
— Доброе утро, если оно у вас уже началось, — сказал он.
— Началось.
Она протянула ему лист.
Он прочитал не сразу. Сначала надел очки, потом провел пальцем по первой строке, будто проверял не слова, а расстояние между ними.
— Тут жестко, — сказал он.
— Где?
— "Не учла обращение жителей".
— А надо мягче?
— Нет. Просто вы же потом сами с этим пойдете.
— Пойду.
— Будут неприятные разговоры.
— У меня работа с людьми, Павел Семенович. Неприятные разговоры у меня по расписанию.
Он улыбнулся.
— Тогда подпишу.
— Я не за подписями к вам.
— А за чем?
Она достала из кармана короткий белый мелок. Тот самый, вчерашний. За ночь он оставил в кармане пыль, и теперь край ее синей куртки был будто испачкан мукой.
— Где лучше первую?
Павел Семенович посмотрел на асфальт.
— После дождя плохо ляжет.
— Ничего. Я не на вечность.
Он кивнул на место у подъезда.
— Вот тут. Только не пишите много. Люди длинное не читают.
— Знаю.
Алла Максимовна наклонилась и нарисовала небольшой квадрат. Не такой ровный, как у Лизы. Чуть кривой. Потом внутри написала:
"1. Выйди".
Павел Семенович поставил авоську рядом.
— А шестую?
— Шестую пусть Лиза пишет. У нее буквы лучше.
— Она в школе.
— После школы напишет.
Они стояли молча. Из подъезда вышла Нина с пустой сумкой.
— Опять рисуете? — спросила она.
— Опять, — сказала Алла Максимовна.
— Тогда я сегодня картошку брать не буду. А то вы меня вчера опозорили.
— Это я тебя?
— Конечно. Все теперь знают, что я покупаю как на роту.
— Покупай на отделение, — сказал Павел Семенович.
Нина фыркнула.
И все трое засмеялись тихо, без праздничности, как смеются люди, которым еще разбираться, писать, спорить, ждать ответ, снова звонить и, может быть, снова получить отказ.
Но первая клетка уже была на асфальте.
К обеду Лиза написала шестую. Не "Тут тяжело", как вчера. Алла Максимовна увидела это, когда возвращалась с работы.
На шестой клетке было:
"6. Поставь. Потом подними".
Она остановилась, прочитала два раза и вдруг поняла, что девочка написала точнее всех.
Поставь.
Потом подними.
Не брось. Не жди, что кто-нибудь все решит. Не делай вид, что не твое.
Алла Максимовна поставила у шестой клетки свою рабочую сумку. Там были сменные туфли, связка ключей, папка с обращением и пакет кефира, который она купила по дороге. Постояла, выпрямила спину, взяла сумку снова.
С балкона Раиса Ивановна крикнула:
— Алла! Там в чате спрашивают, зачем опять мел!
— Напишите, что проверка продолжается.
— Какая?
Алла Максимовна посмотрела на белые клетки, на мокрый край асфальта у люка, на Павла Семеновича, который у первого подъезда объяснял мальчишке, почему нельзя рисовать поверх цифр звезду.
— Человеческая, — сказала она.
Раиса Ивановна помолчала.
— Так и написать?
— Так и напишите.
Дождь обещали и вечером. Наверное, опять смоет.
Алла Максимовна пошла к подъезду медленнее обычного. Не потому что не могла быстрее. Просто теперь знала: если идти быстро, половину двора не увидишь.