– Лариса, привет. Это я.
Голос ровный, будто и не было двух лет молчания. Я как раз заваривала чай. Подержала пакетик в чашке, опустила телефон на громкую связь.
– Слушаю.
– Слушай, тут такое дело. Я женюсь.
Тишина. Я смотрела, как чай темнеет, и считала про себя до десяти. Сорок пять ему. На вид – тридцать, потому что три месяца назад постригся «под мальчика» и сидел в спортзале каждый день. Я видела в соцсетях.
– Поздравляю, – сказала я наконец.
– Лор, нужна помощь. Двести тысяч. На кольцо. Месяца через четыре отдам, ты же знаешь.
Я знаю. Восемнадцать лет знаю.
С нашей свадьбы в две тысячи пятом году он занимал у меня тридцать семь раз. Я помню точно, потому что хранила расписки. Сначала по глупости, потом из принципа, потом просто – привычка. Синяя картонная папка стояла на верхней полке шкафа в спальне. Туда же легло решение суда о взыскании алиментов. Четыреста тысяч он не заплатил Лёле за полтора года после развода.
– Игорь, – я говорила медленно, чтобы голос не сорвался. – У тебя долг по алиментам. Четыреста тысяч. На дочь.
– Лор, ну ты опять начинаешь.
– Не начинаю. Заканчиваю. Сначала четыреста на Лёлю. Потом будем обсуждать кольцо.
– Ты не понимаешь. Я начинаю новую жизнь. Карина – она другая, она верит в меня.
Карина. Двадцать лет. Я видела одну фотографию: бирюзовый маникюр, кольцо с пластиковым камнем на безымянном – видно, пока без настоящего, ждёт от Игоря. Счастливые глаза. На двадцать пять лет младше его.
– Игорь, – сказала я. – Четыреста тысяч.
– Лор, послушай. Это же не для меня. Это для нас. Для будущего. Ты же не хочешь, чтобы Лёля видела отца нищим?
Я молчала. У меня сжимались скулы.
– Ладно, – он понял по молчанию. – Я приеду. Поговорим нормально. В среду, в семь.
И положил. Не спросил, удобно ли. Не дождался ответа.
Я допила чай. Холодный уже.
В кухню зашла Лёля. Шестнадцать лет, наушники на шее, в руках телефон.
– Кто это был?
– Никто, – сказала я.
– Папа?
– Никто.
Она кивнула. Не спросила больше. Она тоже привыкла за два года.
Я открыла шкаф в спальне. Синяя папка стояла на месте. Я провела пальцем по корешку. Тридцать семь расписок. Решение суда. Одна старая справка из частной клиники, которую он принёс мне в две тысячи восемнадцатом, не подумав, что я её сохраню. Я сохранила.
В среду в семь он будет здесь.
В среду в семь он позвонил в дверь. На лестнице пахло его одеколоном – тем самым, который я ему подарила на сорокалетие. Видно, бутылка ещё не кончилась.
Открыла. Он стоял в свежей белой рубашке, с букетом ромашек. Букет – мне.
– Ты что, серьёзно? – спросила я.
– Лор, мир.
Я не взяла. Он прошёл в кухню, сел за стол, поставил цветы на стул рядом. Огляделся.
– А тут ничего не поменялось. Тот же холодильник.
Холодильник был тот же, потому что новый я не могла себе позволить. Полтора года алиментов – четыреста тысяч – ушли бы как раз на новый и на ремонт ванной. Я молчала.
– Слушай, я тут подумал, – он откинулся на стуле. – Двести на кольцо – это глупо, ты права. Сразу всё нормально. Триста пятьдесят на ресторан. Свадьба в августе, в шатре, всё как положено.
Я смотрела на него и думала: он действительно верит, что это нормально.
Восемнадцать лет брака я работала бухгалтером. Каждую копейку наших общих денег знала. В две тысячи восьмом он «занял» сто тысяч на свой бизнес, который прогорел за полгода. В две тысячи двенадцатом – двести на машину, которая «нужна была для семьи», и которую он потом продал тайком. В две тысячи семнадцатом – четыреста, чтобы «закрыть один вопрос», я тогда не спросила какой, но позже узнала: была женщина, и он откупался. Справка из частной клиники в синей папке – оттуда же.
– Триста пятьдесят, – повторил он. – Ну, ради Лёли. Ты же не хочешь, чтобы дочь видела отца нищим на собственной свадьбе.
– Лёля не пойдёт на твою свадьбу.
Он замер.
– Это ты ей запретила?
– Это она сама. Спросил бы у неё.
– Лариса, она ребёнок. Ты её настраиваешь.
– Ей шестнадцать. Она не ребёнок. И я её не настраиваю – я просто молчу. Это ты её настроил, когда полтора года не платил алименты и забыл день рождения дважды подряд.
Он встал. Прошёлся по кухне. Я заметила, что он немного хромает – колено, наверное. И что под рубашкой чуть-чуть наметился живот, который раньше не наметился бы. И что он подкрашивает виски. Не страшно. Просто – заметно, если знаешь его двадцать один год.
– Лор, – он развернулся. – Ну хорошо. Давай так. Сто пятьдесят сейчас, двести в августе, когда зарплата будет нормальная.
Я открыла ящик стола. Достала калькулятор. Старый, ещё с работы. Положила перед собой.
– Сейчас посчитаю, – сказала я. – Сколько ты мне должен.
– Лариса, ты что.
– Тридцать семь раз. С две тысячи пятого. Я записывала. Сто тысяч в восьмом. Двести в двенадцатом. Четыреста в семнадцатом. Двести пятьдесят в девятнадцатом, на ту командировку, которая, как потом выяснилось, была не командировкой. Триста в двадцать первом, когда «срочно надо». Сто восемьдесят в двадцать третьем, перед самым разводом, «на адвоката, чтобы по-человечески разойтись». – Я считала вслух, пальцы стучали по кнопкам. – Это только крупные. Мелкие я тебе подарю.
На экране загорелось число.
– Миллион восемьсот, – сказала я. – И ещё четыреста алиментов. Итого два двести. Сначала верни. Потом будем говорить про триста пятьдесят на ресторан.
Он смотрел на калькулятор как на змею.
– У тебя что, всё записано? Серьёзно?
– У меня всё записано. Расписки твоей рукой. Лежат в синей папке. Там же исполнительный лист. И ещё кое-что, чего ты не помнишь, потому что давно было.
Он молчал секунд десять. Потом усмехнулся.
– Лариса, ты сошла с ума за эти два года. Знаешь что? Я приведу Карину. Пусть она тебе всё объяснит. По-человечески. Она умеет.
Он ушёл, оставив ромашки на стуле.
Я закрыла за ним дверь и вернулась на кухню. Цветы я выбросила, стул протёрла. На столе остался калькулятор. На экране всё ещё горело: миллион восемьсот.
Лёля вышла из своей комнаты.
– Я слышала.
– Прости.
– Не извиняйся.
Она подошла и обняла меня сбоку. Молча. Минуту, не больше. Потом ушла. Но это была первая минута объятий за два года.
Я постояла. Достала из шкафа синюю папку. Положила в сумку. На всякий случай.
В пятницу в одиннадцать утра он пришёл в мою бухгалтерию.
Я работаю на оптовой базе, второй этаж, отдельный кабинет на четверых. Окно во двор, шкафы с папками, чайник на тумбочке. Тихо обычно.
Дверь открылась без стука. Он вошёл в той же белой рубашке, только с распахнутым воротом и без букета.
– Лариса Андреевна, – громко. – На минутку.
Девочки за соседними столами подняли головы. Светлана Петровна, наша главная, сняла очки.
– Игорь, выйдем в коридор, – сказала я тихо.
– Нет, я здесь скажу. Я не прячусь.
Он сел напротив меня, на стул для посетителей. Положил руки на мой стол. Я заметила, что у него обручальное кольцо ещё на левой руке, хотя мы развелись два года назад. Видно, забыл переодеть. Или специально не снял – чтобы Карине показать, что снимает только ради неё.
– Ты должна мне восемьсот тысяч, – сказал он громко.
В кабинете стало совсем тихо.
– Восемьсот? – переспросила я.
– Ровно столько. На свадьбу. Это наши общие деньги, между прочим. Мы их вместе зарабатывали восемнадцать лет.
Я смотрела на него и понимала: он специально пришёл сюда. На работу. При коллегах. Чтобы я не устроила сцену – я никогда не устраивала сцены. Чтобы я согласилась тихо. Чтобы расчёт прошёл.
– У нас раздел имущества был оформлен два года назад, – сказала я ровно. – Подписан. Заверен. Каждый ушёл со своим.
– Это формальности. Ты получила квартиру. Я получил – ничего.
– Ты получил машину. Гараж. Дачу в Заречье.
– Машина продана. Гараж продан. Дача в долгах.
– Это твои решения.
Он откинулся на стуле. Громко – так, чтобы все слышали:
– Знаете, что она сделала? Я попросил у неё двести тысяч на кольцо. Двести. Сама миллионы получает, на квартире сидит, – а на кольцо родному отцу своей дочери не даёт. Лор, тебе не стыдно?
Светлана Петровна положила очки на стол. Резко.
Я подняла телефон. Внутренний. Набрала охрану – Виктор Степанович сидел у входа.
– Виктор Степанович, в бухгалтерию, пожалуйста. У меня посторонний.
Игорь засмеялся.
– Посторонний? Я муж тебе восемнадцать лет был.
– Бывший. Два года как.
Виктор Степанович зашёл через минуту. Высокий, спокойный. Посмотрел на Игоря.
– Молодой человек, выйдемте.
– Я разговариваю.
– Вы выйдете сами, или я провожу.
Игорь встал. Медленно, чтобы показать, что не боится. Прошёл мимо моих столов. У двери обернулся.
– Готовь восемьсот. К субботе. Я приведу Карину – пусть она с тобой как женщина с женщиной поговорит. По-человечески. Иначе будет очень некрасиво.
И ушёл.
В кабинете было тихо очень долго. Потом Светлана Петровна сказала:
– Лариса, чаю?
Я кивнула. Не могла говорить. Руки тряслись – не от страха, а от того, что я только что отпустила. От напряжения.
Вечером, дома, Лёля сидела на кухне с чашкой какао. Шестнадцать лет, в школьной кофте, волосы в хвосте, всё ещё ребёнок, если так посмотреть.
– Он опять приходил? – спросила она.
– На работу.
– При всех?
– При всех.
Она молчала, водила пальцем по краю чашки.
– Мам, – сказала наконец. – А ты его пустишь, если он в субботу приведёт эту свою невесту?
Я подумала.
– Если приведёт – пущу.
– Зачем?
– Затем, что у меня есть что ей показать.
Лёля посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула. Допила какао и ушла.
Я достала из сумки синюю папку. Положила её обратно – не в шкаф, а на стол в гостиной. Чтобы была под рукой.
В субботу в три часа дня в дверь позвонили.
Я открыла. Они стояли на лестничной клетке вдвоём.
Игорь – в той же белой рубашке, гладко выбритый, с папкой в руке (свадебная, видимо, ресторанные счета на показ). Карина – рядом, на полголовы ниже него, в белой блузке и обтягивающих джинсах, на каблуках. Бирюзовый маникюр. Кольцо на безымянном – да, уже настоящее, с маленьким камнем. Двести тысяч, наверное, и есть.
– Можно? – спросил Игорь.
– Заходите.
Я отступила в сторону. Они прошли в гостиную. Лёля сидела в своей комнате с закрытой дверью – я её попросила. Карина оглядывалась с любопытством. Видно, ей было интересно посмотреть, как живёт «бывшая».
– Чай? Кофе?
– Воды, – сказал Игорь. – По делу.
– Карина, вам?
Карина посмотрела на меня сверху вниз. Хотя сидела ниже, но – сверху. Молодостью.
– Воды, можно.
Я налила два стакана из-под фильтра. Поставила на стол. Сама села напротив. Между нами – круглый стол, тот самый, который мы покупали с Игорем в две тысячи восьмом году в первую нашу квартиру.
– Лариса, – начал Игорь. – Карина хотела с тобой познакомиться. Поговорить по-женски. Чтобы все обиды убрать.
– Хорошо.
Карина откашлялась. Двадцать лет. Когда мы с Игорем поженились – её ещё не было на свете.
– Лариса Андреевна, я понимаю, вам тяжело, – начала она заученно. – Но Игорь – это любовь моя. Я не хочу, чтобы у нас в семье были долги, обиды. Мы хотим начать чисто. Свадьба у нас в августе, гости приедут со всей области, нужно всё по-человечески. Восемьсот тысяч – это, ну, минимум, на сегодня. Игорь говорит, у вас сейчас есть возможность. И что вы – хороший человек. Просто, ну, – она запнулась, – немного злая после развода.
Я смотрела на неё. Она верила в то, что говорила. Полностью. Голубые глаза, прямой взгляд, чёткая речь – её, наверное, мама учила говорить уверенно.
– Карина, – спросила я. – Сколько вам лет?
– Двадцать.
– А Игорю?
– Сорок пять.
– Хорошо. Где вы познакомились?
– В фитнес-клубе. Он там тренируется. Уже три года.
Три года. Значит, ещё в браке. Я даже не удивилась.
– Карина, – сказала я. – Я согласна.
В комнате стало тихо. Игорь моргнул.
– На восемьсот? – уточнил он.
– На восемьсот. Прямо сейчас. У меня есть.
Я встала, прошла к шкафу в спальне. Достала конверт. Восемьсот тысяч наличными – я сняла с накопительного счёта в пятницу вечером, специально. На случай если он приведёт её. Вернулась, положила конверт на стол перед Кариной. Не перед Игорем – перед Кариной.
– Это вам, – сказала я. – На свадьбу.
Карина растерянно посмотрела на Игоря. Игорь – тоже растерянно. Они не ожидали.
– Подождите, – Карина прикоснулась к конверту пальцем, потом убрала руку. – Почему мне?
– Потому что это ваша свадьба.
– А Игорю?
– Игорю – вот это.
Я поднялась и подошла к столу в углу. Синяя картонная папка лежала там, где я её положила в пятницу. Я взяла её обеими руками, вернулась и положила рядом с конвертом. Тоже перед Кариной.
– Что это? – спросила Карина.
– Свадебный подарок. Откройте.
Игорь привстал.
– Лариса.
– Сиди, Игорь. Карина уже взрослая. Двадцать лет. Сама посмотрит.
Карина смотрела на папку и не двигалась.
– Откройте, – повторила я. – Это документы. Расписки Игоря. С две тысячи пятого года. Тридцать семь штук, на общую сумму миллион восемьсот тысяч. Все его рукой. Все не возвращены. И ещё – решение суда о взыскании алиментов на нашу дочь. Четыреста тысяч задолженности за полтора года. И справка из частной клиники, двадцать восемнадцатый год. Это уже не моё дело, но вам, наверное, будет интересно.
Карина медленно открыла папку. Первая страница – расписка. Чёткая, размашистым почерком: «Я, Сергеев Игорь Сергеевич, взял у Сергеевой Ларисы Андреевны двести пятьдесят тысяч рублей в долг, обязуюсь вернуть до первого сентября». Дата – две тысячи девятнадцатый.
Карина перелистнула.
– Карина, пойдём, – сказал Игорь. Голос охрип.
Она перевернула страницу.
– Карина!
Она подняла глаза.
– Игорь, – сказала тихо. – Это твой почерк?
– Это её игры. Это не то, что ты думаешь.
– Это твой почерк?
Игорь встал. Резко. Стул задел стол.
– Мы уходим. Сейчас же.
Он схватил Карину за локоть. Она вырвалась. Закрыла папку, прижала к груди. Конверт остался на столе.
– Я возьму это, – сказала она мне. Про папку.
– Возьмите.
– А деньги?
– Деньги – вам. Это мой подарок. Решайте сами, что с ними делать.
Карина посмотрела на конверт. Долго. Потом покачала головой. Подвинула обратно ко мне.
– Не надо. Спасибо.
И пошла к двери. Игорь – за ней, что-то говорил вполголоса. Она не оборачивалась. Я слышала, как они вышли на лестницу, как Карина сказала ему: «Не трогай меня», как хлопнула дверь подъезда.
Я осталась в гостиной одна. Конверт лежал на столе. Восемьсот тысяч. Два стакана воды, к которым никто не притронулся.
Из своей комнаты вышла Лёля.
– Ну как? – спросила она.
– Она забрала папку. Деньги оставила.
Лёля кивнула. Подошла, обняла меня. Долго – не как в среду, не на минуту. Постояла.
– Мам, – сказала. – Чаю?
– Поставь.
Она ушла на кухню. Я слышала, как она наливает воду в чайник, как открывает шкаф, как достаёт две чашки. Две. Два года она доставала одну – свою.
Сирень во дворе зацвела дважды с того субботнего дня. Сначала белая, у подъезда, потом сиреневая, та, что под окнами. Августа не было – в смысле, не было его свадьбы. И сентября не было. Сейчас октябрь, и я пишу это, потому что Лёля сказала: «Запиши, мам, а то забудешь».
Карина заблокировала Игоря на следующее утро. Я узнала случайно – он позвонил мне через неделю, кричал, что я «всё разрушила», что «у девочки ребёнок будет», что я «не имею права лезть в чужую жизнь». Я не ответила. С тех пор он звонил ещё четыре раза. Я не беру трубку.
Восемьсот тысяч я положила обратно на накопительный счёт. На него же – ещё двести, которые удалось списать с его доли через приставов за лето. Четыреста алиментов так и не пришли, но Лёля сказала: «Мам, мне ничего от него не надо». И я перестала ходить к приставам.
Лёля впервые за два года сама позвала меня в кафе. На ту самую улицу, где мы жили все вместе до развода. Мы выпили по латте и съели один эклер на двоих. Она рассказала, что хочет поступать на психолога. Я не сказала ничего лишнего – просто слушала.
Синяя папка стоит на той же полке в спальне. Только теперь она пустая. Карина забрала всё.
Восемнадцать лет я хранила его расписки на миллион восемьсот, исполнительный лист на четыреста тысяч и одну справку, которую он сам мне когда-то отдал. Я имела право отдать всё это двадцатилетней девочке за полчаса до того, как она бы расписалась с ним в загсе? Или я просто использовала чужую невесту, чтобы наказать своего бывшего её руками? А вы – рассказали бы правду чужой девочке, если знаете её только по одной фотографии?