Сначала я молчал и радовался бутербродам к четырём часам. А через неделю кухня забрала первую вещь и оставила записку.
На кухонном столе лежал бутерброд, и это сразу нарушало порядок вещей.
Аркадий остановился в дверях, не сняв пальто, и посмотрел так, будто перед ним сидел незнакомец, который уже успел открыть его холодильник, вытер нож и аккуратно поставил всё на место. На белой салфетке лежал треугольник тоста с сыром. Хлеб был поджарен ровно, без чёрных краёв. Сыр не торчал, не съезжал, не блестел. Всё выглядело до такой степени правильно, что становилось даже обидно.
Кухня в этой квартире вообще не любила небрежности. Узкая, с высоким окном во двор, она пахла старым деревом, газом от плиты и чаем, который въедается в занавески за десятилетия. Над раковиной висели часы с тонкой секундной стрелкой, и в тишине слышно было, как она царапает время по кругу. Буфет у стены смотрел тяжело. Не буквально, конечно. Но Аркадию уже второй месяц казалось, что у буфета есть своё мнение.
Он снял перчатки, положил на подоконник ключи и ещё раз уставился на бутерброд.
Сам он ничего не готовил. Утром пил кофе наспех, потом уехал в центр, где до обеда правил текст программки для камерного театра на Чистых прудах. Там актёры спорили о трактовке Чехова так, будто от этого зависела подача отопления в Москве. Аркадий в таких местах чувствовал себя спокойно. Все немного переигрывают. Все чем-то недовольны. Все считают это хорошим тоном.
А дома его ждал сыр.
Он подошёл ближе. Салфетка была из тех дешёвых, бумажных, которые он сам покупал по акции. Но сложена она была с тем унылым совершенством, на которое способен только человек, выросший среди крахмальных скатертей или театральных костюмерных. Аркадий понюхал бутерброд. Тёплого аромата уже не осталось, но запах сыра был хороший, сливочный, чуть ореховый. Такой он обычно брал глазами, а рукой тянулся к более дешёвому.
– Прекрасно, сказал он в пустую кухню. Осталось понять, кто у нас здесь решил перейти к знакам внимания.
Слова прозвучали сухо и почему-то не глупо. За окном где-то внизу хлопнула подъездная дверь. По трубе в стене прошёл глухой стук, словно дом кашлянул и отвернулся.
Аркадий не был человеком суеверным. Просто в его жизни не нашлось ни одного случая, когда мистика оказывалась полезнее внимательности. Если в розетке что-то искрило, надо было звать электрика. Если соседка с пятого говорила, что в подъезде "нечисто", это значило, что опять кто-то оставил пакет у лифта. Мир до сих пор вёл себя довольно последовательно.
Но бутерброд был. И голод тоже был.
Он откусил сначала осторожно, почти с достоинством, будто демонстрировал кухне, что принимает её жест без восторга. Хлеб хрустнул. Сыр оказался именно таким, каким и должен быть сыр в платоническом смысле этого слова. Не кислым, не резиновым, не слишком солёным. Между ломтями чувствовалось тонкое масло. Чуть-чуть. Ровно столько, сколько нужно, чтобы хлеб не царапал нёбо.
Аркадий сел на табурет и доел всё, не оставив крошек.
Потом вытер пальцы о салфетку и сказал:
– Если это розыгрыш, то он из дорогих.
Буфет молчал. Часы тикали. От батареи шёл сухой металлический жар, и на секунду вся сцена показалась бы ему забавной, если бы не одно неприятное чувство. Кто-то знал, как он любит бутерброды. Даже он сам не всегда знал это так хорошо.
Ночь прошла тихо. Никаких звуков, шагов, шорохов, фигур в коридоре и прочей дисциплины дешёвых страшилок. Утром Аркадий специально проверил замок на входной двери, окно на кухне, шкаф под мойкой и даже верхнюю полку буфета, где хранились старые банки и коробка с новогодними гирляндами, которые давно не работали, но выкинуть их было жалко. Ничего. Квартира выглядела как обычно: слегка усталой, наблюдательной и не склонной к объяснениям.
На другой день он вернулся рано, потому что текст, над которым он сидел полторы недели, наконец отдали в печать. Было без трёх четыре. Аркадий машинально поставил чайник, зашёл в комнату, бросил сумку на кресло и почти сразу вернулся на кухню.
На столе стоял стакан сока.
Он не был запотевшим, как в рекламе. Обычный стеклянный стакан из старого набора, один из четырёх уцелевших, с тонкой золотой каймой, местами уже стёртой. Внутри светился густой оранжевый сок. Не слишком яркий, не магазинная химия, а что-то спокойное, почти домашнее. В воздухе держался едва уловимый цитрусовый запах.
Аркадий посмотрел на часы. Секундная стрелка подползала к двенадцати. Четыре часа.
Он медленно взял стакан. Стекло было прохладным и чуть влажным. От этого простого ощущения у него по спине прошло не столько беспокойство, сколько досада. Не нравилось ему, когда чудо оказывалось тактильным.
– То есть мы уже по расписанию, сказал он.
Сок был хорош. Не апельсиновый из пакета, а как будто из смеси апельсина и чего-то ещё, мягче, с лёгкой горчинкой на конце. Аркадий поймал себя на том, что пьёт мелкими глотками и вслушивается в кухню, словно та может хмыкнуть от удовлетворения.
На третий день его ждал пирожок в тонкой серой бумаге. На четвёртый половинка груши, очищенная длинной цельной спиралью, которую Аркадий в юности однажды видел у старого осветителя в театре, человека страшно пьющего и при этом филигранно чистящего яблоки одним движением. На пятый появился маленький контейнер с чем-то, удивительно похожим на домашний салат из печёной свёклы и мягкого сыра. На шестой день снова бутерброд. Уже другой, на этот раз с ветчиной и листом салата, который не успел обмякнуть.
К четырём часам Аркадий начал возвращаться без опозданий.
Сначала он говорил себе, что это просто наблюдение. Проверка. Потом перестал врать. Ему нравилось. В московской жизни слишком мало оставалось явлений, которые приходили бесплатно, вовремя и без раздражающих уведомлений. Даже дружба теперь требовала согласования в трёх календарях. А тут тебя ждал тост.
Он никому не рассказывал. Не из страха. Из жадности. Расскажи он об этом Глебу, тот непременно явился бы с бутылкой, комментариями и выражением лица "я настаиваю на соавторстве". Скажи Лидии Павловне, она подожмёт губы и начнёт говорить с паузами, от которых делается зябко. Нет. Это было его маленькое тайное улучшение быта.
В субботу он даже купил хорошую тарелку. Белую, тяжёлую, без рисунка. Поставил на стол заранее, с каким-то нелепым ощущением, будто готовится к визиту человека, которого нельзя смущать дешёвой посудой.
В четыре на тарелке лежали два ломтика сыра, гроздь тёмного винограда и тонкий нож с перламутровой ручкой.
Нож был не его.
Аркадий застыл, потом взял его двумя пальцами. Лезвие было узкое, старомодное, с лёгким узором у основания. Таким ножом не режут колбасу на бегу. Им снимают кожицу с персика, отрезают тонкий ломтик бри, потом откладывают на льняную салфетку и говорят кому-то у окна, что премьера провалилась из-за света, а не из-за режиссёра. Аркадий повертел находку в пальцах, открыл ящик с приборами, нашёл там пустое место между чайными ложками и щипцами для сахара и медленно выдохнул.
– Так. Уже интереснее.
Сыр он съел. Виноград тоже. Нож вымыл, вытер насухо и положил обратно в ящик, решив пока не драматизировать. Мало ли что осталось от прежних жильцов и вдруг всплыло сейчас, как воспоминание у нетрезвого родственника.
Но на седьмой день исчезла зарядка от телефона.
Утром она была воткнута в розетку у окна, рядом с книгой, которую он читал урывками уже третью неделю. Вечером Аркадий вернулся, посмотрел на подоконник и сначала даже не понял, что именно не так. Пыльная тень от провода осталась. Белый круг от адаптера на обоях, где он всегда чуть касался стены, тоже был на месте. А самой зарядки не было.
Вместо неё лежала сложенная вдвое бумажка.
Аркадий развернул её у лампы. Бумага оказалась вырвана из старого блокнота, чуть желтоватая, с неровным краем. Почерк был чёткий, прямой, без кокетства, с твёрдым нажимом.
"Обмен".
Он перечитал слово ещё раз, потом третий. Сел на подоконник. Холод от крашеного дерева сразу прошёл через брюки.
На столе в этот день стоял стакан с яблочным соком. Светлый, почти прозрачный. Такой сок в детстве ему делала мать, когда по осени в доме появлялись ящики антоновки, и вся кухня пахла мокрой кожурой и сахаром.
– Нет, сказал Аркадий. Нет, минуточку.
Он говорил уже не в шутку. Кухня от этого не изменилась. Часы по-прежнему тянули стрелку через четыре часа и одну минуту. Из вентиляции тянуло чем-то жареным от соседей снизу. Буфет стоял боком к окну, как старый актёр, который знает цену паузе.
Аркадий подошёл к столу, взял стакан, поднёс к губам и поставил обратно.
– Зарядка не равна соку. Это даже не торг. Это грабёж в камерной форме.
Ответа не было. Но слово на бумаге лежало перед ним так уверенно, что на миг он почувствовал себя не хозяином квартиры, а человеком, который слишком поздно заметил пункт мелким шрифтом.
В тот вечер он обыскал всё. Сначала спокойно, потом уже без достоинства. Диван, стол, шкаф под раковиной, карманы пальто, корзину с бельём, коробку с инструментами, буфет, антресоль в коридоре, даже полку в ванной, где кроме бритвы и старого крема не могло быть ничего полезного. Зарядка не нашлась.
На другой день он решил не брать еду.
Ровно в четыре на столе появилась тёплая булочка с корицей. Пахло маслом, тестом и чем-то детским, почти воскресным. Аркадий посмотрел на неё с болезненной нежностью, но руки убрал за спину. Потом демонстративно выпил чай без булочки и ушёл в комнату работать.
В шесть пропали хорошие наушники.
На кухонном столе лежала новая бумажка.
"Или так".
Он сел и рассмеялся. Не потому, что было весело. Просто в какой-то момент нелепость происходящего перешла ту черту, где остаётся либо истерика, либо эстетическая оценка.
– Прекрасно, сказал он. С характером. С логикой. С вымогательством.
На следующий день он решил действовать цивилизованно. В четыре часа на столе его ждал треугольный кусок киша, ещё чуть тёплый, с сыром и тонко резаным луком. Аркадий положил рядом старую шариковую ручку, у которой давно не писал стержень, и записку.
"Берите это. И будем считать вопрос закрытым".
Вечером ручка осталась на месте. Исчез пульт от настольной лампы.
Под ручкой лежала короткая приписка.
"Нет".
Аркадий долго смотрел на это слово. Потом очень аккуратно сел на табурет и съел киш до крошки.
К концу недели он завёл тетрадь. Старую, в клетку, с обложкой цвета школьного коридора. На первой странице написал: "Хронология и соотношение". Потом составил список.
Дано:
бутерброд с сыром,
сок,
пирожок,
груша,
салат,
сыр с виноградом,
киш,
кофе из маленькой чашки, которого он вообще не помнил, чтобы варил.
Взято:
зарядка,
наушники,
пульт от лампы,
штопор,
новая губка для посуды,
переходник для ноутбука,
льняная салфетка из Петербурга.
Последний пункт его задел особенно. Салфетка была совершенно не обязательной вещью. Но он привёз её из поездки, где когда-то жил в маленьком отеле у канала и впервые за долгое время чувствовал, что никому ничего не должен. Утром салфетка лежала на краю буфета. Вечером исчезла. Вместо неё на столе стояла тарелка с двумя аккуратными сырниками и крошечной пиалой сметаны.
Сырники, если уж честно, были выдающиеся.
И всё же Аркадий захлопнул тетрадь так резко, что ложки в ящике звякнули.
В тот же вечер он встретил на лестнице Лидию Павловну.
Она жила напротив, в квартире с тяжёлой дверью и матовым стеклом, за которым всегда виднелась одна и та же тень торшера. Сама Лидия Павловна походила на женщину, которая всю жизнь знала, куда положить чужой шарф, когда актёр теряет голову перед выходом. Седые волосы были коротко подстрижены. Домашний кардиган сидел на ней строже, чем иной пиджак. В руках она держала сетку с мандаринами и длинный батон.
– Вы опять поздно, сказала она вместо приветствия.
– Работа, ответил Аркадий. И внутренняя коррупция жилплощади.
Лидия Павловна остановилась на площадке и посмотрела на него поверх очков.
– Это уже сказано с опытом.
– С некоторым. Лидия Павловна, можно странный вопрос?
– Других вы пока не задавали.
Аркадий прислонился плечом к стене. В подъезде пахло сырой побелкой, кошачьим кормом и чьим-то супом с лавровым листом.
– У вас никогда не было ощущения, что эта квартира... как бы это сказать... вступает в хозяйственные отношения?
Лидия Павловна молчала секунды три. Потом достала из сетки один мандарин, переложила в другую руку и сказала:
– Подкармливает?
Аркадий выпрямился.
– Простите?
– Подкармливает, повторила она. Не смотрите так. Старые дома часто выбирают манеру общения. У кого трубы воют, у кого двери характер показывают. А у кого кухня начинает вести себя как родственница с принципами.
– И вы говорите об этом таким тоном, будто обсуждаете тарифы.
– А что, по-вашему, это романтика? Если вас начали угощать, не радуйтесь раньше времени.
– Уже поздно. Я неделю радовался.
– Зря.
Она сказала это без злорадства, почти устало. Потом достала ключи.
– Почему зря?
Лидия Павловна чуть повернула голову.
– Потому что у хорошего воспитания всегда есть счёт.
Дверь её квартиры закрылась мягко, как реплика, поставленная на правильное место. Аркадий остался на площадке с чувством, что его не предупредили, а подтвердили давно известное.
С этого дня торг стал открытым.
Он начал писать записки. Сначала ироничные, потом всё более деловые.
"Зарядка была перебор".
"Переходник нужен для работы".
"Штопор за кофе это оскорбление жанра".
"Салфетку верните. Она ни в чём не виновата".
Иногда ответа не было. Иногда появлялось одно слово.
"Принято".
"Поздно".
"Мало".
Однажды он оставил в качестве платы старые часы без ремешка и кусок мраморного пресс-папье, который давно хотел вынести в кладовку. В четыре на столе возникла тарелка с горячими ленивыми варениками. А к вечеру исчез хороший нож для хлеба. На пресс-папье лежала бумажка.
"Жульничаете".
Аркадий уже не смеялся. Он ходил по квартире и ощущал чужую собранность в перестановках. Книга, оставленная на диване, оказывалась на подоконнике. Плед, брошенный на кресло, утром лежал сложенным в ровный прямоугольник. Однажды он нашёл свои ключи на блюдце рядом с солонкой, хотя точно помнил, что бросил их в карман пальто. Дом не шалил. Дом вёл учёт.
Глеб появился в четверг.
Он заехал без предупреждения, как делал всегда, с шарфом вокруг шеи, хотя на улице было не так уж холодно, и с пакетом из кофейни, где всё стоило на сто рублей дороже, чем должно. Глеб работал с театрами, выставками, читками, людьми сложного лица и простой привычки не платить вовремя. Говорил он так, словно каждая фраза у него уже получила аплодисменты в прошлой жизни.
– Ты выглядишь, сказал он с порога, как человек, у которого роман с налоговой.
– Почти угадал. Проходи.
На кухне Глеб сразу заметил записки под сахарницей.
– Так, сказал он. У тебя либо нервный срыв, либо ты наконец начал жить интересно.
Аркадий поставил чайник и молча подвинул ему тетрадь.
Глеб сел, развязал шарф, просмотрел список, потом поднял глаза.
– Это что?
– Хозяйственная переписка.
– С кем?
– С квартирой.
Глеб откинулся на спинку стула и сложил ладони домиком.
– Послушай, я очень уважаю городской фольклор. Но обычно он начинается после второго бокала, а не после сырников.
– Я бы предпочёл, чтобы это тоже было после второго бокала.
В этот момент часы показали без одной минуты четыре. Аркадий сам не заметил, как напряг плечи.
Глеб уловил это и оживился.
– О нет. Ты сейчас хочешь сказать, что будет демонстрация.
– Я ничего не хочу сказать. Я просто предлагаю тебе сидеть спокойно и не острить первые десять секунд.
– Это жестоко.
Секундная стрелка дошла до двенадцати.
На столе, между сахарницей и пустой чашкой, стояло блюдце с двумя тонкими ломтиками яблочного пирога.
Глеб не отшатнулся. Не вскрикнул. Он просто очень медленно снял очки, протёр их полой свитера и снова надел.
– Так, сказал он. Это уже сценография.
– Я предупреждал.
Глеб наклонился к блюдцу. Пирог пах корицей и яблоками, но не той корицей, которая забивает всё вокруг, а домашней, тихой. Тесто было тонкое, с чуть подрумяненным краем.
– Ты это заранее поставил?
– Глеб.
– Хорошо. Второй вопрос. Где механизм?
– Если бы я знал механизм, у меня бы уже были наушники.
Глеб ещё раз посмотрел на пирог. Потом на записки. Потом на пустую розетку у окна.
– Знаешь, сказал он наконец, меня пугает не это.
– А что?
– Почерк. Такой почерк бывает у людей, которые не спорят дважды.
Аркадий, к собственному раздражению, почувствовал облегчение. Не потому, что Глеб поверил. А потому, что теперь в этой нелепости был свидетель.
Пирог они съели пополам.
Наутро исчезла пепельница Глеба, которую тот зачем-то притащил в кармане пальто, хотя давно не курил и хранил её как трофей с богемной юности. Глеб позвонил в половине одиннадцатого.
– Нет, сказал он вместо приветствия. Нет. Я отказываюсь участвовать в пьесе, где реквизит уносит само пространство.
– Мне передать это кухне?
– Передай, что вкус у неё хороший, а методы дрянь.
После звонка Аркадий впервые испытал не досаду, а настоящее беспокойство. Пока исчезали зарядки, штопоры и салфетки, всё ещё можно было представить это странной системой быта. Но теперь квартира потянулась к чужому. Это меняло тон.
Он вернулся домой раньше обычного, открыл буфет, нижний ящик стола, шкаф под окном. Ничего. Потом сел на табурет и долго смотрел на кухню, не моргая, как смотрят на человека, от которого устали, но уйти пока нельзя.
– Давайте так, сказал он наконец. Еда хорошая. Я этого не отрицаю. Иногда даже выдающаяся. Но вы перестали держать рамку.
Ответа не было.
В четыре на столе появился фарфоровый стаканчик с густым какао и маленькое блюдце с тремя миндальными печеньями. Рядом лежала записка.
"Не приводите лишних".
Аркадий взял бумажку и закрыл глаза.
– Просто чудесно, пробормотал он. Уже и правила посещения.
Он не пил какао почти двадцать лет. Слишком сладко, слишком школьно, слишком похоже на те редкие дни, когда мать болела и всё равно вставала раньше него, чтобы оставить завтрак на плите. От запаха горячего молока, какао и ванили в горле вдруг стало сухо.
Печенье он не тронул.
К вечеру пропал старый билет из папки с бумагами. Маленький, выцветший, из театра, куда он однажды пришёл не на спектакль, а на разговор, который так и не случился. Билет давно уже ничего не значил в практическом смысле, но хранился упрямо, как хранят не вещь, а одну неиспользованную развилку жизни.
Аркадий нашёл на его месте записку.
"Вы всё равно не возвращались".
Он сел прямо на пол в коридоре, прислонился спиной к стене и долго смотрел в пустую папку. Вот тут смешное кончилось.
Потому что зарядка может исчезнуть. Штопор тоже. Даже салфетка, если уж быть честным, не предмет исторической памяти. Но билет выбрали не по цене. Его взяли по смыслу.
Вечером Аркадий открыл ящик буфета, где лежали вещи, к которым он почти не прикасался. Маленькая серебряная ложка матери, завёрнутая в носовой платок. Плоский портсигар без табака. Две открытки. Ключ неизвестно от чего. Он подержал ложку на ладони. Серебро было прохладным, ручка тонкой, с потёртым рисунком у края. Мать любила размешивать ею варенье в чае и говорила, что от обычной ложки вкус грубеет, хотя это, конечно, была чепуха.
– Это не обсуждается, сказал Аркадий в сторону кухни.
На другой день он специально вернулся к четырём без минуты, будто хотел опередить сам ритуал. Часы на стене щёлкнули. На столе лежал простой бутерброд с сыром. Почти первый. Только хлеб был темнее, а сыр порезан чуть толще.
Аркадий даже не посмотрел на него. Сразу открыл ящик буфета.
Носовой платок лежал пустой.
Сначала он просто стоял. Потом медленно закрыл ящик. Открыл снова. Развернул платок до конца. Проверил соседние отделения, коробку с открытками, дальний угол, куда обычно заваливаются ненужные резинки и скрепки. Ложки не было.
На столе ничего, кроме бутерброда, не лежало.
И тогда Аркадий впервые сказал громко:
– Нет.
Голос прозвучал так резко, что даже в батарее что-то отозвалось коротким металлическим стуком.
– Нет. Это уже не обмен. Это хамство.
Он взял бутерброд двумя пальцами и понёс к мусорному ведру. Не выбросил. Остановился. Положил обратно. Потом вытер руки о полотенце, сел за стол и достал лист бумаги.
Писал медленно, с нажимом, почти тем же почерком, который терпеть не мог видеть в чужих записках.
"Слушайте внимательно.
Зарядка была перебор.
Переходник и билет тоже.
Ложка вне обсуждения.
Дальше так:
еда только по запросу,
плата только заранее согласованная,
личные вещи и память не трогать.
Если не устраивает, прекращаем совсем".
Он перечитал текст, убрал два лишних слова, переписал начисто и положил лист на середину стола. Сверху поставил солонку, чтобы не сдуло от форточки.
Потом налил себе воды, выпил залпом и ушёл в комнату, оставив кухню без свидетелей.
В тот вечер он не включал свет до темноты. Просто сидел в кресле и слушал дом. Где-то выше двигали стул. На улице во дворе хлопнула дверца машины. Из ванной пару раз капнула вода, хотя кран был закрыт. Обычные звуки. Но в них появилась пауза, словно квартира тоже читала.
Ночью ему приснилось, что буфет стоит посреди сцены, а за кулисами кто-то перебирает столовые приборы, как роли перед премьерой.
Утром на кухне было пусто.
Ни записки. Ни бутерброда. Ни ложки.
Аркадий сварил себе кофе сам, нарочно отвратительный. Перекипевший, с горечью, от которой сводит скулы. Выпил полчашки и ушёл. До самого вечера он ходил раздражённый, как после ссоры, в которой оба были неправы и оба это понимали.
В четыре часа следующего дня он вошёл на кухню почти с вызовом.
На столе лежала серебряная ложка.
Рядом стоял бутерброд с сыром. Не идеальный. Один угол хлеба выступал дальше другого. Сыр был нарезан чуть неровно. Как будто тот, кто обычно работал безупречно, сделал это нарочно грубее или просто в плохом настроении.
Под салфеткой ждала бумажка.
"Не наглей".
Аркадий сел. Осторожно взял ложку. Провёл большим пальцем по потёртому узору. Серебро было холодным, настоящим. Он положил её обратно в платок, завернул и убрал в ящик, но уже не в дальний угол, а ближе к себе.
Потом посмотрел на бутерброд.
– И вам добрый вечер, сказал он.
Съел он его медленно. Без жадности. Почти церемонно.
С этого дня жизнь вошла в новый порядок. Не мирный, нет. Скорее договорной. Аркадий оставлял на столе короткие записки.
"Сегодня можно что-нибудь простое".
"Кофе не нужен. Нужен чай".
"За грушу готов отдать новый блокнот. Он всё равно ужасный".
Иногда кухня соглашалась. Иногда упрямилась. За чай однажды ушёл хороший карандаш. За творожную запеканку пропал шарф, который Аркадий и сам собирался перестать носить, но всё равно был уязвлён. Зато личные вещи больше не трогали.
Глеб в квартиру больше ничего не приносил и сам появлялся с видом человека, который заходит на территорию чужой дипломатической миссии.
– Ну как ваш союз? спрашивал он, заглядывая на кухню.
– Это не союз, отвечал Аркадий. Это Москва. Здесь даже чудо оформляется через бытовой торг.
Лидия Павловна, когда встретила его однажды у лифта, только кивнула на пакет с хорошим хлебом в его руках и сказала:
– Вот и правильно. В отношениях с домом лучше не жадничать и не унижаться.
– Вы говорите так, будто были замужем за архитектурой.
– Почти, сказала она. Я тридцать лет работала возле сцены. После у вещей уже не возникает иллюзий насчёт людей.
Больше она ничего не пояснила.
К маю Аркадий поймал себя на том, что иногда сам оставляет кухне мелочи. Хороший лимон. Свежее полотенце. Маленькую банку вишнёвого варенья. Не как плату. Скорее как жест вежливости. После варенья на столе появилась тарелка с тонкими блинчиками. После лимона ничего не произошло, и он оскорбился сильнее, чем следовало бы.
А потом, уже в начале лета, случилась мелочь, от которой ему стало смешно и не по себе сразу.
Он вернулся домой около четырёх, открыл дверь, прошёл на кухню и увидел на столе пустую салфетку.
Просто салфетку. Белую, аккуратно сложенную.
Аркадий поставил ключи, снял очки и посмотрел внимательнее.
– Это что, сказал он. Претензия?
Под салфеткой лежала записка.
"Сыр купите сами".
Он стоял посреди кухни и смеялся так долго, что из стены снова прошёл тот самый глухой стук, похожий на сдержанное недовольство.
Вечером он действительно купил хороший сыр. Не самый дорогой. Но и не тот, который берут от безысходности. Нарезал его ровно, положил на тарелку, оставил рядом нож с перламутровой ручкой и сказал в пустоту:
– Давайте сразу договоримся. Без самодеятельности.
Ночью, уже из комнаты, он услышал, как на кухне чуть слышно звякнула ложка в ящике.
И почему-то после спал спокойно.