Земля возле березы на краю поляны была изрыта так, будто там искали клад. Олег три осени смотрел на эти ямы, засыпал их лопатой и старался не думать, зачем медведю возвращаться к одному и тому же месту.
Зверь приходил в октябре, всегда в октябре, когда лес пах грибной гнилью и мокрой корой. Олег впервые услышал его на второй год жизни на кордоне, тяжелый треск в подлеске, уверенный, хозяйский. Выскочил на крыльцо, пальнул в воздух из двустволки. Медведь поднял голову с рваным ухом, не испуганно, а с досадой, как человек, которого оторвали от дела, и ушел в ельник.
Наутро Олег нашел яму у березы. Неглубокую, сантиметров тридцать, с вывернутыми корнями и содранным дерном. Засыпал, притоптал ботинком и забыл, не придал значения.
Кордон стоял на ручье, который местные звали Черным, хотя вода в нем была рыжая от торфа.
До Фроловского – два километра по проселку, до Кубенского, где контора лесничества – двенадцать по грунтовке, до Вологды – все сорок. Олег ездил в город раз в месяц заправить машину, закупиться, отчитаться в конторе. По средам во Фроловское приезжала автолавка, если не хватало хлеба или сигарет, Олег шел туда пешком.
Он жил один. Пятый год уже. Инна уехала на третьем, сначала «к маме на неделю», потом на месяц, потом перестала возвращаться.
Олег звонил, она отвечала коротко, торопливо, как будто ей некогда. В последний раз, забирая вещи, она стояла в дверях, угловатая, нескладная, веснушки на курносом носу совсем побледнели. В конце она выдавила:
– Ты всю жизнь чужое сторожишь, а свое проморгал.
Спорить было не о чем. Может, она и права. Сам-то он не понимал, зачем ему этот кордон, бревенчатый дом на две комнаты, баня, сарай, триста квадратных километров леса, в котором он один.
До кордона Инна работала почтальонкой в Вологде. Ноги гудели к вечеру, спина болела, но она любила людей, охотно болтала с бабульками и знала про них все. А здесь, на кордоне, говорить ей было не с кем.
Олег возвращался с обхода, молча ужинал, молча ложился. Инна сидела напротив и хмурилась, точно так же, как он сам, когда думал. Только он думал про лес, а она, видимо, про то, как уехать.
Ушла – и стало тихо, не плохо и не хорошо, а просто тихо.
Олег привык быстро. Утром растапливал печь, колол дрова и уходил на обход. Днем шел по тропам и просекам, проверял кормушки, подсыпал солонцы. А вечером ел что придется, крутил ручку радиоприемника и ложился.
И было в его нехитром быту что-то надежное, как в ходиках на стене, которые остались еще от прежнего хозяина.
***
На вторую осень медведь вернулся. Олег сидел на крыльце, чистил грибы и вдруг услышал знакомый треск. Не встал сразу, дочистил шляпку. Потом аккуратно положил гриб в ведро, вытер руки о штаны, поднялся и пошел к сараю за ружьем.
Медведь стоял у березы. Тот же, Олег узнал его по левому рваному уху. Он рыл в том же месте. Земля летела назад, к корням. Зверь не торопился и работал деловито.
Олег пальнул, и медведь ушел. А яма оказалась глубже прошлогодней. Он забросал яму землей, утоптал и долго стоял, задумавшись.
Артем приехал через неделю на своем раздолбанном «уазике», с буханкой хлеба и двумя банками тушенки. Артем работал лесничим в Кубенском и заезжал на кордон раза два в месяц, не по службе, а по привычке. Жена его Валя, женщина громкая и хозяйственная, не терпела, когда Артем сидел дома без дела, и выгоняла то на рыбалку, то «проведать участки».
Артем ездил к Олегу. С Олегом было хорошо, можно было сидеть, молчать и пить чай.
Они сидели на крыльце. От печной трубы тянуло березовым дымом, Артем грел ладони о кружку и говорил про новую технику, которую обещали в лесничество, да так и не привезли. Олег слушал вполуха, потом перебил:
– Медведь опять приходил. К березе.
– К какой? – Артем наморщил лоб, хотя береза на поляне была одна.
– Ты знаешь к какой.
Артем подул на чай, отпил, поморщился – горячо.
– Бывает. Зверь, он привычку имеет. Нашел что-нибудь вкусное, вот и ходит.
– Два года подряд ходит в одно место?
– А чего ты хочешь? Медведь не человек, его запах привлекает. Что-то приглянулось там ему. Корень какой-нибудь. Или падаль.
Олег промолчал. Про падаль он и сам думал. Но падаль за два года истлела бы, а зверь продолжал ходить.
– Слушай, – начал он, подбирая слова, – а тот, кто до меня тут жил. Гришкин. Ты его знал?
Артем перестал дуть на кружку. Руки, большие, с грубыми пальцами, не сочетающиеся с его мягким рыхлым лицом, замерли.
– Гришкин? Ну... знал. Не то чтобы близко. Мужик тихий был. Одинокий, как пень. Ему и звонить-то некому было.
– Куда он делся-то?
– Так уехал же. К родне. В Краснодар, кажется, к какой-то седьмой воде на киселе. Или... – Артем потер затылок. – Или к сестре. Двоюродной. Я точно не помню. Давно было.
Олег молчал. Артем тоже примолк и смотрел не на Олега, а на свою кружку.
– Он все здесь оставил, – проговорил Олег. – Занавески, дрова, сапоги у порога. Как будто вышел на минуту.
– Ну, может, спешил. Или не хотел тащить, – Артем допил чай одним длинным глотком и поставил кружку. – Слушай, чего ты вцепился-то? Уехал мужик – и уехал. Бывает.
Бывает, согласился Олег. Бывает.
А ночью он плохо спал. Лежал, слушал, как ходики тикают в темноте, равномерно, бесстрастно, и думал про березу, про медведя, про Гришкина, который все оставил и уехал. Мысли вертелись, цеплялись одна за другую, не давали уснуть.
Под утро Олег встал, вскипятил чайник и вышел на крыльцо. Было холодно. Засыпанная яма у корней березы была видна даже отсюда – темный прямоугольник на светлой траве.
В конторе лесничества висела фотография, групповой снимок, человек десять, праздник какой-то. Гришкин стоял с краю. Невысокий, плотный. На шее, поверх рубашки, болтался крестик на толстой цепочке. Олег тогда еще обратил внимание: зачем крестик наружу, обычно прячут. Но мысль мелькнула и ушла.
И на третью осень медведь пришел снова. Олег уже не стрелял, вышел с одной лопатой, стукнул ею о ствол березы. Пахло мокрой хвоей и прелым листом.
Зверь поднял голову, посмотрел и ушел без торопливости, как уходят от чужого стола.
Яма в этот раз была глубже, сантиметров сорок, с обнаженными корнями и сырой темной землей, от которой тянуло чем-то неприятным. Олег закидал ее грунтом и подумал, а на четвертый год – что?
***
Четвертый октябрь выдался теплый, без заморозков. Олег заготавливал дрова, перебирал кормушки, латал крышу сарая и ждал. Сам не понимал чего. Просто ждал.
Медведь пришел семнадцатого. Олег сидел в доме, заваривал чай, услышал треск и замер с чайником в руке. Наливать не стал, поставил чайник на плиту и вышел.
Зверь стоял у березы. Тот же – рваное ухо, темный загривок. Рыл, и земля летела назад. За ружьем Олег не пошел и лопатой не стукнул. Сел на чурку у поленницы метрах в двадцати и стал смотреть.
Медведь работал минут пятнадцать. Рыл, нюхал, снова рыл. Потом остановился, постоял, поводил мордой из стороны в сторону и ушел. Тем же путем, через ельник.
Олег сидел еще долго. И в животе стояло что-то тяжелое, тупое. Руки лежали на коленях, и он заметил, что пальцы подрагивают. Поднялся и пошел к сараю за лопатой.
Яма была уже начата, медведь углубил ее сантиметров на двадцать. Олег встал на край и начал копать. Земля шла тяжело, глинистая, вязкая, с корнями. Лопата вязла, Олег давил ногой на штык, отбрасывал комья. Пот тек по вискам, хотя было нежарко. Он копал и не думал, не позволял себе думать, только считал удары лопаты.
На глубине сантиметров семьдесят лопата глухо стукнула обо что-то мягкое. Олег присел на корточки. Разгреб руками. Из ямы потянуло сладковатым, застарелым, и Олег отвернул лицо. Брезент, бурый, слежавшийся.
Потянул край, ткань расползалась под пальцами, трухлявая, пропитанная влагой.
Под брезентом были кости.
Олег отшатнулся. Сел на землю, прямо в глину и несколько секунд смотрел. В голове стало пусто и гулко, будто он нырнул под воду. Ноги были ватные, руки тряслись, и он прижал их к коленям. Потом заставил себя посмотреть снова. Кости были темные, в земле. Рядом – остатки ботинка, подошва оторвана. Пряжка от ремня. И маленький, позеленевший крестик на цепочке, вросшей в глину.
Олег узнал его. Тот толстый, литой, на толстой цепочке. С фотографии в конторе лесничества. Гришкин стоял с краю, щурился, и крестик висел поверх рубашки.
Гришкин никуда не уезжал…
Олег поднялся и отступил от ямы. Крестик лежал внизу, на темных костях, позеленевший, маленький, но оттого еще более страшный.
Пять лет он жил на этом кордоне, топил печь, колол дрова, ходил по тропам и считал лосиные следы. Ужинал, ложился, слушал ходики. А в двадцати шагах от дома под березой лежал Гришкин.
А медведь знал. Три осени он приходил и рыл, три осени пытался говорить с Олегом на единственным языке, какой тот мог бы понять. И Олег отгонял его.
– Ишь ты... – подумал он с удивлением. – Тотемный зверь, тетка его подкурятина...
Инна тоже знала. Не это, другое. Чувствовала. Не словами, не мыслями – как звери чувствуют, нутром.
– Ты всю жизнь чужое сторожишь.
Она не про работу говорила. Она про этот кордон, про эту землю, про тишину, в которой что-то было не так. Только объяснить не смогла и ушла.
Он вытер руки о куртку, зашел в дом и взял телефон. На крыльце, где связь ловила, набрал Артема и слушал гудки – три, четыре.
– Але?
– Приезжай, – Олег сделал вдох через нос, медленно выдохнул. – И полицию набери, у меня связь едва дышит.
– Ты чего? Что случилось?
– Приезжай.
Положил телефон в карман и сел на ступеньку. Куртка была в глине, руки, широкие, загорелые до бурого, с выгоревшими волосками, – тоже. Лес стоял тихо. Где-то далеко стучал дятел, больше ничего.
Так же тихо было в первый день, когда Олег приехал сюда с Инной и произнес:
– Слушай, как хорошо. Как тихо.
Тишина была та же. Только теперь Олег знал, что она скрывает.
На ходиках в доме было без четверти три. Стрелки шли ровно. Ходики, как и занавески, и дрова, и сапоги у порога остались от прежнего хозяина. От человека, который никуда не уехал.
На миг Олегу стало тревожно. Это же теперь начнется… Его же допрашивать будут, таскать туда-сюда. Что случилось с Гришкиным? Кто его здесь закопал? Артем наверняка что-то знает, да не говорит…
Олег тяжело вздохнул. Пожалуй, впервые за все время он пожалел, что не уехал тогда с Инной. Впрочем, чего уж теперь. Как-нибудь все выправится.
А потом его мысли снова вернулись к медведю. Откуда он знал? Может… это дух Гришкина был? Или другое что?